Святитель Лука: факты, документы, воспоминания. Екатерина Каликинская. Часть II

Часть 1
Часть 2 (текущая часть)
Часть 3

Святитель Лука — узник тюрем и лагерей

Более двадцати лет – с 1921 по 1945 год – будущий святитель, епископ Лука подвергался гонениям советской власти, считавшей его своим опаснейшим врагом. Он претерпел много мучений, оскорблений, пыток бессонницей и холодным карцером, побоев и унижений за веру Христову. И, как истинный подвижник, показал на своем крестном пути непоколебимость, величие и большую силу духа.

Мы знаем из «Архипелага ГУЛАГ» А.И. Солженицына, из рассказов Варлама Шаламова, «Погружения во тьму» Олега Волкова и многих других книг, в том числе и строго документальных, появившихся в последние три десятилетия, как работала машина ГПУ, какие предъявлялись обвинения, какие использовались методы дознания и устрашения, какие были условия содержания политзаключенных. Все это прошел и епископ Лука, впервые арестованный 10 июня 1923 года.



Заключенный В.Ф. Войно-Ясенецкий

Казалось, он был таким же «преступником», как и многие невинные люди, попавшие в жернова карательной машины. Чем отличался он от других? Он был готов к тому, что с ним происходило. Из воспоминаний людей того времени видно, что почти всегда их застигали врасплох, всегда были вопросы «за что», «может быть, это ошибка», «должны разобраться»… И хотя многие и держали чемоданчик на случай ареста, все же надеялись, что такая участь их обойдет. Так, Сергей Сергеевич Юдин, главный хирург НИИ им. Н.В. Склифосовского, проезжая на автомобиле мимо здания на Лубянке, всегда крестился и говорил: «Господи, пронеси». Епископ Лука как будто ждал ареста – ведь он прекрасно понимал, какой выбрал путь, приняв священство, а потом и епископство в стране, где веру выжигали каленым железом.

Будущий святитель был человеком бесстрашным, обладал огромной силой воли и хладнокровием. Врач Л.В. Ошанин, работавший с ним в Ташкенте, описывал такой эпизод из его жизни еще до ареста. Латыш Цируль, начальник городской милиции, которому Войно-Ясенецкий точно совместил кости после перелома бедра (без рентгеновского аппарата), подарил доктору браунинг с двумя обоймами, чтобы защищаться в случае необходимости во время ночных визитов к пациентам. Валентин Феликсович попросил доктора Ошанина, недавно вернувшегося с фронта, посмотреть, заряжен ли браунинг. «Войно сидел напротив меня, шага за полтора. Сразу позади его затылка была толстая стена. Потряс браунинг. Патрона не было. Не знаю, почему я не проверил пальцем, нет ли в стволе коварного седьмого патрона. “Ну вот, браунинг пуст, можете убедиться…” Я поднял ствол браунинга примерно на пять-шесть сантиметров выше головы Войно – и нажал на спуск. Бац… Пуля рикошетировала от стены, с визгом пролетела мимо затылка… сидел совершенно невозмутимо… сгреб обратно браунинг, обоймы и патроны и встал. “Зачем Вы говорите, что знаете это оружие; никогда не следует говорить, что Вы знаете, если Вы что-нибудь знаете понаслышке”, – только и сказал он».

Конечно, с таким человеком справиться карательным органам «с наскока» было трудно. На допросах он вел себя последовательно и спокойно, отвечал, что не является врагом власти, а лишь врагом гонителей Церкви, подчеркивал незаконность этого гонения. Обвинения следовали одно за другим, множились статьи, по которым его привлекали к суду.

Для святителя было важно только одно: он страдал за имя Христово, за Святую Православную Церковь, он нес крест, который принял добровольно, став священником. И это вызывало не только ненависть мучителей, но и сочувствие верующих людей. «В Ташкенте поезд не мог двинуться по той причине, что толпа народа легла на рельсы, желая удержать меня в Ташкенте, но, конечно, это было невозможно», – писал он в своей автобиографии.

Во всех тюрьмах епископ вел себя не так, как большинство узников. «В библиотеке Бутырской тюрьмы мне, к большой радости, удалось получить Новый Завет на немецком языке, и я усердно читал его»[5], – писал он. 14 августа 1923 года святитель подал заявление с просьбой разрешить ему лечить больных: «Всю жизнь свою я работал при полном напряжении сил. Полное безделье в тюрьме очень для меня мучительно. Очень прошу Вас дать мне возможность лечить больных». В Таганской тюрьме он отдал свой полушубок дрожавшему от холода шпаненку, после чего уголовники стали выказывать ему уважение, что, впрочем, не помешало им позднее обокрасть епископа.

А он все чаще чувствовал себя неважно. Когда его переводили на «досидку» в Таганскую тюрьму, епископ Лука, шедший пешком через всю Москву, сильно простудился и слег с тяжелым гриппом. Ему шел шестой десяток, когда он в арестантском вагоне отправился в восточносибирскую ссылку по этапу. «До тюрьмы было не более версты, но, на мою беду, нас погнали быстрым шагом, и в тюрьму я пришел с сильной одышкой. Пульс был мал и част, а на ногах появились большие отеки до колен.

Это было первое проявление миокардита. В Тюменской тюрьме я все время лежал без врачебной помощи». К тем, кто оказались рядом с ним, будущий святитель относился как к братьям: «От Омска мы ехали до Новосибирска в “столыпинском” арестантском вагоне… В камеру, отведенную для меня и моих спутников – двух протоиереев, посадили, кроме нас, бандита, убившего восемь человек, и проститутку, уходившую по ночам на практику к нашим стражникам». Как Христос в окружении разбойников и блудниц искал живые души, так и епископ Лука не переставал лечить и проповедовать в самых невозможных условиях.

У него были гонители, но были и ученики. В ссылку в деревню Хая его сопровождали две бывшие послушницы закрывшегося женского монастыря в Енисейске, которых он собственноручно постриг в монахини и дал имена своих небесных покровителей: Валентина и Л у кия. Он писал сыну Михаилу: «Обо мне не беспокойтесь. Господь отлично устроил меня в Хае. Я радостен, глубоко спокоен, никаких нужд не испытываю – монахини с большой любовью заботятся обо мне».

Он со смирением описывал дочери Елене деревню из восьми дворов, занесенный снегом до самой крыши дом, где ему разрешили остановиться, ожидание оленей, протаптывающих тропу в снежном океане, чтобы можно было пойти за хворостом для растопки печи, хозяйку дома, выгнавшую в конце концов епископа и монахинь из дома, о чем святитель дочери не стал сообщать.

Когда епископ (обычно по просьбам бывших пациентов или местного начальства, у которого возникала нужда в хорошем враче) возвращался к врачебной практике, это всегда было сопряжено с риском, его свобода висела на волоске. Посадить в те годы могли за что угодно, достаточно было неосторожного слова. Так и случилось, когда к нему на прием в больницу пришла молодая женщина с больным ребенком. На вопрос врача, заполнявшего историю болезни, как зовут ребенка, женщина ответила: «Атом». «Почему не назвали поленом или окном?» – иронично хмыкнул профессор. Мать мальчика оказалась женой председателя крайисполкома В. Бабкина, который сразу же написал донос в крайком РКП (б), где объяснял: «Имя моему сыну Атом мной и дано в ознаменовании нашей переходной эпохи… не дает ему права (за что он и сослан) проводить пропаганду, пользуясь своей медицинской наукой…» Этого было достаточно для нового витка «дела» и новых гонений.

Однако владыка оставался твердым и последовательным, считая, что Церковь Божия неподвластна земным властям, а его обязанности пастыря выше «веяний времени».

Юрий Николаевич Сидоркин вспоминал: «В детстве на меня произвел впечатление рассказ дедушки о том, как зимой, в большие морозы гнали его с группой заключенных в Сибири. У всех силы были на пределе. Самое страшное, по словам дедушки, – было сесть. Встать уже было невозможно, наступало полное бессилие, апатия, потом сон и… мороз заканчивал все. Тут и пулю тратить не надо. Свои жалкие пожитки заключенные несли с собой. Что это могло быть? Больше 1000 страниц на плотной бумаге, убористая печать. “История материализма” А. Ланге. И дарственная надпись: “В.Ф. на память о совместных этапах. 1924 г.” Так вот что было важно, вот что было предметом первой необходимости, многие сотни километров нести книгу. И если это так важно – то какой же это щедрый подарок. Таких вот людей боялась молодая власть, таких считала нужным изолировать… сломить человека, несущего с собой книгу, вес которой составлял, наверное, четверть того, что он способен был поднять, сломить такого человека действительно трудно, если вообще возможно!»

Что давало ему такую стойкость, откуда он брал силы? Будущий святитель верил, что Господь его не оставит и не раз убеждался в этом. Он писал: «Путь по замерзшему Енисею в сильные морозы был очень тяжел для меня. Однако именно в это трудное время я очень ясно, почти реально ощущал, что рядом со мною Сам Господь Бог Иисус Христос, поддерживающий и укрепляющий меня».

Ужасные условия ждали немолодого и уже не слишком здорового владыку Луку в станке Плахино на Ледовитом океане. Его жилье сначала показалось ему кучей замерзшей земли, но когда его откопали от снега, оказалось, что это «довольно просторная половина избы с двумя окнами, в которых вместо двойных рам были снаружи приложены плоские льдины. Щели в окнах не были ничем заклеены, и в наружном углу местами был виден сквозь большую щель дневной свет. На полу в углу лежала большая куча снега. Вторая такая же куча, никогда не таявшая, лежала внутри избы у порога входной двери…Когда сидел тепло одетым за столом, то выше пояса было тепло, а ниже – холодно… несколько дней подряд беспрерывно дул северный ветер, называемый тамошними жителями “сивер”, который едва переносят лошади и коровы. На чердаке моей избы были развешены рыболовные сети с деревянными поплавками… поплавки непрестанно стучали, и этот стук напоминал мне музыку Грига “Пляска мертвецов”».

Но и здесь не оставлял святитель Лука ни врачевания, ни проповеди слова Христова. В Плахине он предложил крестьянам читать и объяснять Евангелие. За двести тридцать верст за полярным кругом он крестил двух младенцев: «У меня не было ничего: ни облачения, ни требника, и, за неимением последнего, я сам сочинил молитвы, а из полотенца сделал подобие епитрахили. Купелью служила деревянная кадка».

Владыку скоро вынуждены были вернуть в Туруханск, поскольку местные жители, разгневанные тем, что в больнице Туруханска умер крестьянин, которому некому было оказать врачебную помощь, вооружились косами, вилами и топорами и угрожали развалить ГПУ и сельсовет. С радостью встретили его не только жители Туруханска, но и сопровождавший его за полярный круг комсомолец-конвоир. Чувствовали необычную силу и благословенность этого человека даже люди далекие от христианства. Коллеги вспоминали, как однажды «в кабинет вошла целая делегация тунгусов просить благословения». Среди охотников-тунгусов о нем ходили легенды: одному старику он сделал пересадку слизистой век, так что после операции тот продолжал стрелять белок, попадая прямо в глаз, как в молодости.

Его поневоле уважали даже палачи. Святитель в своей автобиографии вспоминал: когда заканчивалась его очередная ссылка, помощник начальника ГПУ, «показывая в окно на обновленческий собор, сказал мне: “Вот этих мы презираем, а таких, как Вы, – очень уважаем”».

В 1930 году он был вторично арестован и писал родным: «От меня хотят добиться отречения от священного сана. Я объявил голодовку протеста». Следователь говорил непокорному епископу вполне определенно: «Нам выгоднее сразу отделаться от Вас».

Из-за голода участились сердечные приступы. Врачи были вынуждены несколько раз отправлять его в тюремную больницу. 30 августа из больницы епископ Лука, профессор Войно-Ясенецкий, отправил письмо А.И. Рыкову: «С первых же шагов земской работы я направил большую часть своей энергии на разработку вопросов гнойной хирургии, т. к. увидел, что это важнейший в практическом отношении для рабочих людей отдел хирургии… К сожалению, обстоятельства вынуждают меня хвалить себя, и я должен сказать, что чувствую в себе еще очень большие научные силы и творческие способности… имею 15 т. и. “изобретений”, а мои способы регионарной анестезии приводятся в немецких учебниках. Я хотел бы всецело отдаться разработке гнойной хирургии, и моя давнишняя мечта – создание специальной клиники гнойной хирургии… если бы она впервые возникла в СССР».

Но карательным органам не нужны были клиники, наука, больные. Обращение во все инстанции не дало ни малейшего результата. В марте 1931 года святитель, почувствовав после приступа, что дни его сочтены, передал записку руководству ОГПУ с просьбой прислать к нему епископа Стадницкого и юриста, который бы помог составить завещание. Вот что он написал в этом документе, который волей случая сохранился и приведен в книге В.А. Лисичкина «Лука, врач возлюбленный»:

«Все священные предметы, к архиерейскому сану относящиеся, т. е. панагии, кресты, митры, облачения, – митрополиту Новгородскому и Старорусскому Арсению, медицинские книги и инструменты и рукопись моей книги “Очерки гнойной хирургии”… – сыну моему Михаилу, все прочие книги – сыновьям моим Алексею и Валентину. Кипарисный крест… серо-зеленые четки (память матери)… черные четки из хлеба, находящиеся при мне, – дочери моей Елене. Прочие четки – сыновьям моим, Софии Сергеевне Белецкой и монахиням Лукин и Валентине».

Даже из этого завещания видно, что в этом человеке были неразделимы священническое служение и хирургия. И если первое ему не могли «простить», вторым наконец-то заинтересовались и решили ознакомить заключенного с договором Медгиза на издание его книги «Очерки гнойной хирургии», готовящейся в это время к публикации. В ответ он попросил отпустить его домой для работы над книгой. Будучи на грани жизни и смерти, епископ Лука беспокоился не о себе, а о неоконченной рукописи, так нужной врачам.

Порой его твердость и несгибаемость приводили к ожесточению преследователей. Прихожанка Успенского кафедрального собора Ташкента вспоминала через много лет: «…его, как хулигана, дергали за бороду, плевали ему в лицо. Я как-то невольно вспоминала, что вот так же и над Иисусом Христом издевались, как над ним».

Владыка прошел страшные тюрьмы и лагеря. Один из своих «сроков» он отбывал в Котласе, в лагере Макариха. Там в это время свирепствовала эпидемия сыпного тифа. «Год тому назад в Макарихе… каждый день вырывали большую яму и в конце дня в ней зарывали до семидесяти трупов», – писал позднее святитель. Он работал в тюремной больнице, постоянно рискуя заразиться, но Бог сохранил своего избранника.

Представители власти периодически пробовали смягчить его лестью, видя, что жесткие меры ни к чему не приводят. В Архангельске особоуполномоченный коллегии ГПУ в течение трех недель ежедневно беседовал с епископом Лукой, говорил, что его дело вели «меднолобые дураки», и обещал ему освобождение и кафедру в Москве, если он откажется от своего священного сана. Владыка позднее вспоминал как тяжкий грех, что он дрогнул и написал заявление под влиянием «медовых речей», а также из-за возникшего в то время непонимания между ним и церковным начальством: «При нынешних условиях не считаю возможным продолжать служение… хочу продолжить работу по хирургии. Однако сана епископа я никогда не сниму». Ему дали некоторое время поработать в больнице, но тяжелые сомнения постоянно терзали его, и исповедовать свою веру он никогда не переставал.

Его крестный путь вскоре продолжился. 23 июля 1937 года «черный воронок» увез владыку Луку в тюрьму. Ему был уже 61 год. Обвинение было смехотворным, но разбиралось всерьез. Архиепископ Борис (Шипулин), известный провокатор в среде священнослужителей, показал, что В.Ф. Войно-Ясенецкий вел шпионскую работу в пользу английской разведки. 18 ноября 1937 года епископ Лука начал голодовку, а на третий день написал в НКВД УзССР: «Следователями по моему делу мне предъявлены тягчайшие и крайне позорные обвинения, лишающие меня доброго имени и чести… Я лишен всех прав и всякой цели жизни, т. к. для меня невозможно ни священнослужение, ни работа по хирургии, ни очень важная для меня научная работа, я лишен семьи, свободы и чести…» Реакция власти – допрос конвейером в течение 16 суток.

Это не сломило епископа Луку, и он отвечал следователю на допросах: «Мое враждебное отношение к советской власти определяется не только политическими, но и религиозными убеждениями как епископа. Большевики – враги нашей Православной Церкви, разрушающие церкви и преследующие религию, и враги мои, как одного из активных деятелей Церкви, епископа. Поэтому я не мог не быть врагом советской власти и большевиков, которые, как враги Христа, закрывают церкви и стремятся уничтожить религию. Видя это гонение на Церковь, я был глубоко потрясен этим и принял сначала в 1921 году сан священника и после, в 1923 году, сан епископа, встал на путь активной борьбы с советской властью за укрепление Церкви.

23 февраля, в День Красной армии, чекисты возобновили издевательства… В подвале, в карцере меня мучили несколько дней в очень тяжелых условиях».



Епископ Лука с медицинским персоналом в Красноярске

Дело Войно-Ясенецкого скоро отправили в Москву, а личные вещи святителя сожгли, устроив большой костер. Настоящие бесовские игрища… Других привлеченных по этой статье расстреляли в 1937 году. Такой же была судьба «предателей» в 1938 году.

В 1943 году епископ Лука работал в госпитале в Красноярске, куда его доставили с места ссылки. В этот год исполнилось 20 лет, как он принял священный сан, столько же лет он провел в тюрьмах и ссылках. Никогда не допуская сомнений в правильности выбранного жизненного пути, святитель объяснял в письме к старшему сыну: «Это было начало того тернистого пути, который мне надлежало пройти. Но зато это был и путь славы у Бога».



Телеграмма архиепископа Луки И.В. Сталину с просьбой передать большую часть его премии сиротам войны

После войны, в декабре 1945 года, председатель Тамбовского облисполкома вручил архипастырю-хирургу медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов». На что святитель публично заявил, что «помог тысячам раненых… наверняка помог бы еще многим, если бы вы не схватили меня ни за что ни про что… и не таскали бы одиннадцать лет по острогам и ссылкам. Вот сколько времени потеряно и сколько людей не спасено отнюдь не по моей воле». Растерявшийся председатель забормотал, что прошлое пора забыть, а жить надо настоящим и будущим. Его перебил басовитый голос владыки Луки: «Ну, нет уж, извините, не забуду никогда!» Это не означало, что он не может простить – конечно, по-христиански прощал он и врагов. Но забывать такие вещи считал безнравственным.

Почему же в 1946 году владыка принял Сталинскую премию, послал телеграмму Сталину со словом «высокочтимый», носил на рясе значок сталинского лауреата?

Хотя большую часть премии он вернул главе государства с просьбой отдать обездоленным войной детям, а остальное раздал нуждающимся священникам, можно подумать, что он изменил свое отношение к советской власти. Ведь произошли положительные перемены: во время войны был собран Священный Синод, членом которого святитель был избран, стали открывать церкви, возвращать из ссылки уцелевших священников.

Марк Поповский считает, что святителя Луку обольстили, обманули, что он не выдержал своей высокой борьбы до конца.



Владыка Лука на заседании Священного Синода

Не могу согласиться с этим. Во-первых, для православного человека, пастыря, епископа Сталин в тот момент был не кто иной, как раскаявшийся разбойник. А разбойника Господь простил за покаяние даже на кресте. И святитель Лука простил, обладая святой простотой души, умением прощать грехи ближним, кем бы они ни были.

Внучатый племянник святителя Н.Н. Сидоркин так объяснял поступок своего дедушки: «Все свои медицинские заслуги он относил не к себе, но обращал во славу нашей Православной Церкви. Еще бы – доктор наук, профессор, лауреат Сталинской премии первой степени – и вдруг монах, епископ! Многие задумывались, немало обращались к вере в Господа. И золотой значок с профилем Сталина на золотой колодке недаром носил приколотым к рясе.



Заседание Священного Синода, крайний справа – архиепископ Лука

На прогулках по набережной в Алуште гуляющая толпа смотрела, дивилась величественной фигуре в белой рясе и белой скуфье. Замолкали громкие разговоры, многие кланялись. Дома я рассказывал дедушке об этом, он уже почти ничего не видел. Сказал мне: когда кланяются, толкни меня. Я водил его под руку и подавал знак, и дедушка отвечал на приветствие легким наклонением головы». Поэтому надо признать, что значок сталинского лауреата был средством «тайной» пропаганды святителя, обращенной против принципов жизни, которые исповедовал глава советского государства.

Как человек незаурядного ума, святитель, разумеется, быстро понял, когда гонение на Церковь вскоре продолжилось, что вручение ему премии – обман, западня. Вот слова из его проповеди 23 февраля 1949 года: «Чему учат все вожди человеческие и чем отличаются их учения… от учения… Господа Иисуса Христа? Все учения человеческие направлены к тому, чтобы усовершенствовать жизнь общественную, политическую, как нужно устроить ее с внешней стороны… но почему же мы все-таки идем за одним Вождем, нашим Господом Иисусом Христом?.. Зло неискоренимо общественными институтами, усилиями любой власти. Своей Кровью и Телом Своим, которых мы причащаемся, Он дает нам силы к борьбе со злом, к очищению сердец наших… Вот почему он для нас единственный Святой Вождь». Разве такой человек мог заблуждаться насчет Сталина? Нисколько.



Письмо архиепископа Луки А.А. Макаровой, бывшей сестре-хозяйке земской больницы, в Переславлъ, начало



Письмо архиепископа Луки А.А. Макаровой, бывшей сестре-хозяйке земской больницы, в Переславль, конец

Еще одно доказательство, полученное недавно от правнучки святителя Татьяны Войно-Ясенецкой, – письмо от 13 марта 1953 года Анне Алексеевне Макаровой в Переславль. Всего неделю назад умер Сталин. Вся страна рыдала о потере великого вождя, о конце света, о том, что ничего светлого уже не будет… Но в письме близкому человеку святитель ни единым словом не обмолвился о «великой потере». Когда умер академик И.П. Павлов, которого владыка глубоко чтил, он лично отслужил о нем панихиду и весь день посвятил памяти друга и коллеги. Думаю, что после смерти Сталина не было никакой панихиды, не найдем мы ни одного скорбного слова о нем в проповедях владыки Луки.

Святитель Лука — выдающийся ученый

В.Ф. Войно-Ясенецкий (святитель Лука) прославился в медицине не только как искусный врач, но и талантливый ученый, совершивший несколько крупных научных открытий. Основной задачей своей врачебной деятельности он всегда считал облегчение страданий больных. Его исследовательская работа была связана с поиском новых способов обезболивания во время операций. Россия в этой области обладала приоритетом. Еще Николай Иванович Пирогов, великий русский хирург, изучал механизмы действия наркотических веществ на организмы животных и человека и одним из первых применил эфирный наркоз на практике и первым – в военно-полевых условиях. Когда Пирогов проводил свои исследования, было лишь известно, что вдыхание паров эфира вызывает у человека опьянение и нечувствительность к внешним раздражениям и боли. Клинические и физиологические механизмы этого явления были неизвестны, и крупнейшие западноевропейские хирурги не верили в возможность уменьшить страдания людей во время операции. Знаменитый французский ученый Вельпо перед самым началом эры применения эфира в хирургии говорил: «Устранение боли при операциях – химера, о которой непозволительно даже думать; режущий инструмент и боль – два понятия, неотделимые друг от друга в уме больного». Мнение Пирогова было противоположным.



Первая в мире операция под наркозом. Рис.

Однако первая операция под наркозом была проведена не в России, а в Америке 16 октября 1846 года в Бостонской больнице профессором Гарвардского университета Джоном Уорреном, который удалил больному опухоль в подчелюстной области. Наркотизировал больного эфиром дантист Уильям Мортон. В России первую операцию под эфирным наркозом сделал 7 февраля 1847 года выпускник профессорского института в Дерите, коллега и соперник Пирогова Федор Иванович Иноземцев, возглавлявший кафедру хирургии Московского университета.

Пирогов провел первую операцию с применением обезболивания на неделю позже, 14 февраля, у 35-летней больной, страдавшей запущенным раком молочной железы. И скоро превзошел всех в России, а может быть, и в мире. Он стал применять эфир при операциях в Военно-сухопутном госпитале и в больницах Санкт-Петербурга. В то время как Иноземцев с февраля по ноябрь 1847 года провел 18 операций с использованием наркоза, Пирогов уже к маю 1847 года получил результаты 50 операций. За год в тринадцати городах России было сделано 690 операций под наркозом, 300 из них – Пироговым. Всего великий хирург провел около 10 000 операций под эфирным наркозом.

Работая с эфиром, Пирогов разработал и использовал разные способы его введения в организм больного (не только через вдыхание), для чего также создал два новых прибора. В сентябре 1847 года Николай Иванович первым в мире применил эфирный наркоз в военно-полевой хирургии во время осады укрепления Салты в Дагестане. Современник великого хирурга П.Н. Исаков вспоминал: «В день его приезда… принесли раненого офицера. Натурально, Пирогов пошел сделать перевязку. Мы все бросились смотреть первое применение эфира для усыпления во время операции; кто держал за руку, кто за ногу бедного Н… пока ему надели маску и усыпляли посредством эфира».

Пирогов гордился приоритетом России в этой области больше, чем личными успехами. «Россия, опередив Европу нашими действиями при осаде Салты, показывает всему просвещенному миру не только возможность, но и неоспоримо благодетельное действие эфирирования… отныне эфирный наркоз будет составлять точно так же, как хирургический нож, необходимую принадлежность каждого врача на поле брани», – пророчески писал он.

С июля по декабрь 1847 года Н.И. Пирогов использовал эфирный наркоз при лечении раненых на Кавказе. Вскоре он начал применять для обезболивания не только эфир, но и хлороформ. К концу года Пирогов лично провел примерно половину всех операций под наркозом в России. Николай Иванович с гордостью вспоминал: «Благодеяния анестезирования и этой повязки в военно-полевой практике дознаны были нами на деле прежде других наций».

Отмечая успехи, он пытался понять и причины неудачного применения наркоза, объясняя их невниманием хирургов к индивидуальным особенностям пациентов, типу их нервной системы. Задолго до серьезных открытий в этой области он сформулировал принцип: «Каждому больному свой наркоз», которым впоследствии руководствовался И.П. Павлов при разработке физиологического учения о типах нервной системы. Исследования Павлова стали руководством для анестезиологов при выборе наркоза для пациента.

Несмотря на полученные результаты и достигнутые успехи в этой области, на медицинских факультетах в то время, когда учился Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий, студентов не обучали обезболиванию пациентов. По его словам, выпускник-медик «не выносил из университета умения наркотизировать и должен сам этому учиться… этому навыку, от которого зависит жизнь больного, в университетском образовании отведено меньше места, чем в минералогии».

На свой страх и риск земские врачи пытались применять для обезболивания эфирный или хлороформный наркоз, действие которого сравнивали с сильным опьянением вином или коньяком. Иногда это приводило к передозировке и гибели пациентов. Поэтому среди хирургов земских больниц, работавших в более чем скромных условиях, сложилось предубеждение против наркоза, и они вообще старались избегать его в своей практике. Можно представить, как это сказывалось на пациентах! Мало того, что им приходилось терпеть сильную боль, но и хирург, видя реакцию больного, часто сокращал объем хирургического вмешательства, и оно становилось малоэффективным.

«Нельзя правильно и спокойно сделать операцию при флегмоне, карбункуле, мастите, если больной чувствует жестокую боль… разрезы будут поверхностными, операция недоконченной, и хорошего результата не получится», – считал Валентин Феликсович. Для того чтобы качественно выполнить свою работу и сколь возможно уменьшить страдания больных, он стремился найти более простые, доступные земским врачам методы обезболивания, которые не требовали бы сложного оборудования, отсутствовавшего в земских больницах, и были бы лишены недостатков эфирного и хлороформного наркоза.

Поэтому земский хирург Войно-Ясенецкий внимательно следил за научной литературой, просил родных присылать ему из Киева все книжные новинки, появлявшиеся в этой области. Еще в 1905 году, работая в провинциальном местечке Любаж под Курском, он прочитал по-немецки только что вышедшее в свет руководство преподавателя Лейпцигского университета Г. Брауна «Местная анестезия, ее научное обоснование и практические применения».

Работа Брауна произвела на него ошеломляющее впечатление, он как будто увидел свет в конце туннеля. Позднее Валентин Феликсович писал, что «с жадностью прочел ее и из нее впервые узнал о регионарной анестезии, немногие методы которой были недавно опубликованы… я поставил себе задачей заняться разработкой новых методов ее».

В чем сущность этого метода, названного Брауном «проводниковой анестезией»? Ученый предложил вводить анестезирующий раствор в нерв, подходящий к больному органу. Вместо того чтобы давать пациенту общий наркоз, то есть «отключать» весь организм, «отключают» только область, которую пронизывают разветвления этого нерва, раздражение их и дает ощущение боли. Образно говоря, для того чтобы выключить свет в одной комнате, не обязательно обесточивать весь дом, достаточно отключить ток в проводах, ведущих к осветительным приборам в этой комнате. Это была блестящая идея, основанная на точном и глубоком знании анатомии и физиологии организма человека.

Однако в своем руководстве немецкий исследователь предупреждал, что новые методы анестезии потребуют мастерства, опыта, тренировки, к тому же «схематическое применение одного метода является неправильным… в большинстве случаев каждая операция, каждая ткань, каждый орган требует особой техники местной анестезии». Казалось, эта задача – найти новые методы регионарного обезболивания для жизненно важных операций – была предназначена для хирурга Войно-Ясенецкого, обладавшего огромным талантом, виртуозной техникой, колоссальной трудоспособностью, упорством и человеколюбием. И цель этой работы – облегчить страдания больных и улучшить работу врачей – долгие годы вдохновляла его.



Петр Иванович Дьяконов, научный руководитель В.Ф. Войно-Ясенецкого в экстернатуре

После нескольких лет исследований в этом направлении в условиях земских больниц Валентин Феликсович понял, что у него недостаточно знаний и возможностей для решения поставленной задачи. Он поступил экстерном в клинику госпитальной хирургии Императорского Московского университета, которой руководил профессор П.И. Дьяконов. Молодому врачу была предложена для докторской диссертации другая тема, но после беседы с профессором «к моей радости, он предложил мне продолжать заниматься регионарной анестезией».

Вскоре для изучения существующих методов обезболивания и разработки новых Войно-Ясенецкому понадобились эксперименты на трупах. Он был направлен в Институт топографической анатомии и оперативной хирургии, возглавляемый профессором Ф.А. Рейном. Это позволило В.Ф. Войно-Ясенецкому уже в начале 1909 года разработать новый способ регионарной анестезии тройничного нерва, который он считал более эффективным, чем методики, предложенные Брауном и другими немецкими авторами. В марте 1909 года на 508-м заседании хирургического общества в Москве он сделал доклад о своем открытии. Однако коллеги подвергли предложенный метод серьезной критике. Они справедливо считали, что данных, полученных в ходе исследований на трупах, не достаточно для применения в клинике.

Молодой хирург, убежденный в своей правоте, покинул Москву. Он продолжал искать новые решения и проверять свой метод местной и регионарной анестезии, внимательно изучал статьи отечественных и зарубежных исследователей по этому вопросу, опубликованные в 1907–1910 годах – С.Н. Делицына, А.С. Кадьяна, Ф.О. Зарцына и других, и знал, какие первые шаги уже сделаны. Хирургу надо было освоить опыт коллег, отработать до «блеска» каждый из методов, убедиться в его эффективности и безопасности. В.Ф. Войно-Ясенецкий провел 553 операции под местной анестезией по Брауну, причем 15 из них с применением спинномозговой анестезии, то есть «выключением» нервных путей с помощью инъекции обезболивающего вещества в участок спинного мозга, откуда они выходят. Это были первые случаи применения спинномозговой анестезии в России.

Однако во время некоторых операций, несмотря на тщательное соблюдение рекомендаций Брауна и мастерство хирурга, выяснялось, что местное обезболивание недостаточно эффективно, и приходилось заканчивать вмешательство под общим наркозом, что тяжело переживалось пациентом и как неудача – хирургом, а значит, методика требовала серьезной доработки. Для упорного и терпеливого исследователя, каким был В.Ф. Войно-Ясенецкий, такие результаты давали основу для новых поисков: он предложил сочетать местную анестезию с хлороформным или бромэтиловым наркозом и впоследствии успешно применял эти комбинации в своей врачебной практике.

Местная анестезия оказалась особенно удачной при удалении опухолей грудной железы, устранении кишечной непроходимости, в сложных офтальмологических случаях, а также при пересадке небольших «лоскутов» кожи. Пластическими операциями хирург активно занимался в то время, когда об этом в России задумывались лишь немногие хирурги. Земским врачам Войно-Ясенецкий настойчиво рекомендовал использовать регионарную анестезию при удалении зубов, указывая на то, что обезболивание «достигается очень легко» при инъекции обезболивающего вещества в соответствующие ветви верхнечелюстных или нижнечелюстных нервов. Он призывал коллег смелее овладевать методами местной анестезии, которая может существенно облегчить им работу: тогда «на деревне будет больше оперирующих, чем боящихся ножа врачей, и земская хирургия расцветет на благо тысяч».

Ему потребовалось не менее 10 лет для решения задачи, поставленной по прочтении книги Брауна, но он прошел этот путь и не остановился.



Персонал Переславской земской больницы, 1913 г.

В земской больнице Переславля-Залесского Валентин Феликсович развернул широкие исследования по регионарной анестезии. В отчете главный хирург лишь скупо констатировал: «значительно чаще применялась регионарная анестезия, дававшая блестящие результаты». Как отмечал в своей книге академик РАМН Ю.Л. Шевченко (протоиерей Георгий), «к этому времени Ясенецкий-Войно разработал и испытал клинически несколько оригинальных методик блокады крупных нервных стволов, включая срединный и седалищный нервы, которые позволяли осуществить надежную проводниковую анестезию области кисти, а также голени и стопы. Научные успехи земского хирурга, как правило, достигались во время зимних ежегодных отпусков, которые проходили… на анатомических и хирургических кафедрах медицинского факультета Московского университета. Здесь… ставились многочисленнее эксперименты и критически оценивались результаты каждого из них. После экспериментальной проверки… допускались клинические испытания, проводившиеся не только в условиях этого медицинского факультета, но и в хирургическом отделении Переславской земской больницы…».

Во время работы в Переславле жизнь Валентина Феликсовича была плотно расписана, у него не было свободной минуты ни во время отпуска, ни днем, ни ночью. Именно в это время все свои силы он использовал на благо медицины, ничто не отвлекало его от работы, и это принесло со временем прекрасные плоды.

Особенно востребованным для пациентов земской больницы было обезболивание при операциях на нижних и верхних конечностях, так как травмы рук и ног были самыми распространенными: раны при покосах и других сельскохозяйственных работах, вывихи, переломы, ушибы от ударов – копытом лошади, рогом коровы, а то и в пьяной драке и многие другие. В.Ф. Войно-Ясенецкий предложил новые способы блокады срединного и седалищного нерва, обеспечивающие обезболивание при таких операциях. Другие хирурги пробовали с разной степенью эффективности делать блокаду срединного нерва, но блокада седалищного нерва в то время считалась Г.Брауном и его последователями просто невозможной. Войно-Ясенецкий нашел способ «доступа» к этому нерву и успешно осуществил его блокаду первым в мире. Его открытию предшествовала долгая и тщательная работа: препарирование седалищных нервов на 70 трупах в клинике и эксперименты с окрашенным раствором желатина в месте выхода седалищного нерва из области малого таза.

Проведенные исследования позволили ему уже в 1912 году провести 30 операций с блокадой седалищного нерва по своему методу. Из Москвы Валентин Феликсович писал жене в Переславль: «Работа у меня идет отлично, уже исследовал около 25 трупов и нашел важнейший и верный способ анестезирования седалищного нерва. Скажи по телефону Иванову, что я прошу его, если встретится какая-нибудь операция на ноге (на бедре, на голени, на стопе), не делать ее до моего приезда, т. к. хочу испытать новый способ анестезирования седалищного нерва».

Результаты своей блестящей работы он опубликовал в июле 1912 года в немецком журнале, однако его приоритет не был признан: через 5 месяцев немецкий хирург Кеплер опубликовал статью о таком же способе блокады седалищного нерва и, вопреки правилам науки, был объявлен первооткрывателем. «С тех пор в немецкой литературе мой способ называется способом Кепплера», – писал В.Ф. Войно-Ясенецкий в 1915 году в своей монографии «Регионарная анестезия».

В декабре 1912 года главный врач Переславской земской больницы докладывал о своих достижениях на XII съезде российских хирургов в Москве и представил научному собранию свой метод блокады седалищного нерва. Хирург точно указал точку, впоследствии названную точкой Войно-Ясенецкого, в которую нужно вводить анестезирующий раствор, а чтобы обеспечить точное попадание в нее иглой, сделал из телеграфной проволоки специальный треугольник, накладываемый на тело больного в области ягодицы. Несмотря на несомненную ценность этого открытия, на съезде у него нашлись оппоненты: хирург из Киевского университета П.С. Бабицкий, предложивший вводить анестезирующее вещество непосредственно в нервный ствол и считавший, что в случае применения способа Войно-Ясенецкого «надежды… призрачны». Однако, как писал хирург Ю.Л. Шевченко, «практика земских хирургов… свела на нет подобные… возражения… Способ Бабицкого… не получил широкого распространения. После XII съезда российских хирургов о нем упоминал только земский хирург Ясенецкий-Войно в своей диссертации… “Регионарная анестезия”. Это была дань уважения хирургу Бабицкому, внесшему собственный вклад в развитие регионарной анестезии».

Ю.Л. Шевченко отмечал, что способ Войно-Ясенецкого особенно широко применялся в годы Великой Отечественной войны и после нее. Это подтвердили последние исследования, в том числе докторская диссертация военного хирурга А.Е. Яковлева, проанализировавшего использование регионарной анестезии в 1941–1945 годах в госпиталях.

На съезде В.Ф. Войно-Ясенецкий доложил также о своем способе блокады срединного нерва, но коллеги дали ему разноречивые оценки, сомневаясь в его эффективности. Валентин Феликсович продолжил исследования и в 1914 году опубликовал подробное описание этого метода, четко указав, как найти точку для блокады – к статье был приложен его рисунок с обозначением места введения иглы с анестезирующим раствором. Он надеялся, что этот метод станут широко использовать врачи на фронте и в тылу, чтобы «избавить своих больных от жестокой боли при повседневных операциях на кисти руки», а благодаря этому появится интерес и к другим областям регионарной анестезии.

Однако в 1914–1915 годах в условиях военного времени резкое ухудшение обеспечения медицинского сектора всем необходимым препятствовало распространению метода Войно-Ясенецкого.

Тем не менее Валентин Феликсович нашел время для завершения докторской диссертации. Кроме получения докторской степени, он преследовал цель, по его собственным словам, более важную: сделать доступными свои достижения в области регионарной анестезии для практических земских врачей и облегчить страдания тысяч пациентов. В предисловии к монографии «Регионарная анестезия» В.Ф. Войно-Ясенецкий писал: «Я хотел надеяться, что книга станет известной моим землякам и товарищам и поможет им успешно удовлетворять те огромные запросы на хирургическую помощь, которые так настойчиво предъявляет им жизнь… Внимание земских врачей было бы для меня лучшей наградой за положенный на нее труд и важнейшим оправданием в большой трате времени на нее». Не совсем обычные слова для того, кто стремится подняться на вершины науки.

В 1915 году в Петрограде была опубликована монография В.Ф. Войно-Ясенецкого «Регионарная анестезия», также являвшаяся «диссертацией на степень доктора медицины».



Рисунок из книги «Регионарная анестезия»

Это был гигантский труд, в котором был изложен «огромный личный опыт, какого не было в этом виде обезболивания ни у кого из хирургов», как писал позднее известный советский хирург В.И. Колесов. В монографии был представлен обзор истории развития регионарной анестезии, давалось полное и детальное описание существовавших и предложенных автором способов регионарной анестезии, которые прошли клинические испытания на множестве пациентов, подробно излагались возможные последствия применения этого вида наркоза, приводились сравнительные данные использования разных способов обезболивания. Автор с огромным уважением разбирал опыт своих предшественников, отдавая должное их заслугам. Валентин Феликсович описал разработанные и проверенные им лично способы регионарной анестезии: обезболивание с применением блокады нервов головы, шеи, туловища, верхних и нижних конечностей, седалищного нерва.



Титульный лист диссертации и книги В.Ф. Войно-Ясенецкого



Блокада тройничного нерва. Рис., «Регионарная анестезия»

Полученные результаты открывали его коллегам широкие возможности для проведения хирургических операций, облегчали их работу и избавляли пациентов от ненужных страданий. По мнению известных современных хирургов, в те годы он был не только первооткрывателем нескольких новых способов регионарной анестезии, но и пионером среди врачей в ее практическом применении.

Автор горячо и убежденно отстаивал удобство, безопасность (по сравнению с общим наркозом) и простоту методов регионарной анестезии, надеясь, что она займет достойное место в повседневной практике врачей. Значительно облегчали усвоение изложенного материала авторские рисунки, выполненные с фотографической точностью и изяществом. Кажется, весь художественный талант Войно-Ясенецкого, который он «отодвинул в сторону», предпочтя медицину живописи, проявился на этих страницах. Он сам писал позднее, что «вместо художника в живописи я стал художником в анатомии».

Научная ценность его работы огромна. Предложенные В.Ф. Войно-Ясенецким способы блокады крупных нервных стволов были восприняты многими хирургами, сыграли особую роль в военной хирургии в годы Великой Отечественной войны и продолжают использоваться в наше время. Защита его диссертации стала настоящим триумфом, увенчавшим долгие годы напряженного труда, смелых поисков, колоссального терпения и преданности делу.



Профессора медицинского факультета Московского Императорского университета, П.И. Карузин, оппонент докторской диссертации В.Ф. Войно-Ясенецкого

«Публичный диспут по поводу защиты лекарем В.Ф. Ясенецким-Войно на соискание ученой степени доктора медицины» состоялся 30 апреля 1916 года в одной из аудиторий Анатомического института медицинского факультета Императорского Московского университета. Оппонентами диссертации выступали профессора университета А.В. Мартынов, заведовавший кафедрой госпитальной хирургии и клиникой, и П.И. Карузин, заведующий кафедрой описательной анатомии. Ознакомленный заранее с работой диссертанта, Мартынов выразил свое мнение следующим образом: «Мы привыкли к тому, что докторские диссертации пишутся обычно на заданную тему с целью получения высших назначений по службе и ценность их невелика. Но когда я читал Вашу книгу, то получил впечатление пения птицы, которая не может не петь, и высоко оценил ее». Валентин Феликсович с удовольствием вспоминал спустя многие годы, что и второй оппонент, «профессор Карузин, очень взволнованный, подбежал ко мне и, потрясая мою руку, усердно просил прощения в том, что не интересовался моей работой на чердаке, где хранятся черепа, и не подозревал, что там создается такая блестящая работа».

Высоко оценил труды хирурга и Варшавский университет, объявивший в 1916 году конкурс на «лучшее сочинение по популярной медицине». Монография по регионарной анестезии была принята Советом университета для участия в конкурсе. В.Ф. Войно-Ясенецкому присудили золотую медаль и денежную премию имени Хойнацкого «за открытие новых путей и методов лечения больных». Однако Валентин Феликсович не смог ни получить премию, ни даже увидеть свою медаль по нелепой причине: в Варшавский университет необходимо было представить 150 экземпляров книги. Однако монография, изданная в 1915 году в Петрограде тиражом 750 экземпляров, мгновенно была раскуплена, и у автора осталось на руках всего несколько экземпляров. Так Господь еще раз указал Своему избраннику, что земные блага и плоды даже собственного успеха не могут быть целью того, кому предназначен более высокий удел.

В Переславле В.Ф. Войно-Ясенецкий задумал другой выдающийся научный труд – «Очерки гнойной хирургии». Эта книга до сих пор издается и высоко ценится практикующими хирургами. Дело в том, что и в те годы, когда работал Валентин Феликсович, и сегодня гнойная хирургия – одно из самых тяжелых направлений в медицине, которое имеет дело с запущенными случаями и осложнениями после болезни, травмы или операции. Для земского доктора Войно-Ясенецкого «разобраться» с этими проблемами было сверхактуально: многие из его пациентов – крестьяне жили на большом расстоянии от больницы и порой терпели боль и недомогание по несколько недель, а то и месяцев, так что запущенных случаев с гнойными осложнениями в его практике было очень много.



Рисунки епископа Луки в книге «Очерки гнойной хирургии»

К написанию этой книги святитель относился с особым чувством, считая, что через это произведение Господь явил ему Свою волю: указал на то, что он станет епископом, когда книга будет завершена.
Переехав в Ташкент, Валентин Феликсович продолжил свои исследования в области гнойной хирургии, а также занялся организацией медицинского образования в Туркестане.

Осенью 1918 года комиссар здравоохранения И.И. Орлов пригласил ведущих врачей Ташкента: В.Ф. Войно-Ясенецкого, М.И. Слонима и А.Д. Грекова обсудить проблему медицинских кадров. На огромной территории Туркестана насчитывалось всего двести пятьдесят врачей. Профессор Войно-Ясенецкий, несмотря на свою загруженность в городской больнице, взял на себя новое дело – организацию в Ташкенте среднемедицинской школы. Он стал читать там курс анатомии, и уже через год школа была преобразована в первый курс медицинского факультета. Осенью 1920 года по инициативе профессора Войно-Ясенецкого открылся Ташкентский университет. «Большинство кафедр было замещено избранными из числа ташкентских докторов медицины, и только я один был почему-то избран в Москве на кафедру топографической анатомии и оперативной хирургии», – с удивительной скромностью писал он об этом.

Арест в 1923 году не остановил его работу над «Очерками гнойной хирургии», начальник Ташкентской тюрьмы разрешил будущему святителю по вечерам работать в своем кабинете. Здесь он завершил свой труд и поставил на титульном листе: «Епископ Лука. Профессор Войно-Ясенецкий. Очерки гнойной хирургии». Так «удивительно сбылось таинственное и непонятное мне Божие предсказание об этой книге, которое я получил еще в Переславле-Залесском несколько лет назад». Книга вышла только в 1934 году, и имя епископа советское издательство ставить на ней отказалось. Позднее она выдержала еще три издания и до сих пор является эталонным руководством по хирургии, образцом ясного, блестящего слога и глубоких мыслей.

Мысль о внедрении идей и методов, изложенных в этой книге, никогда не оставляла епископа Луку. Он переживал, что его могучий ум, удивительные способности находились без применения, в то время как он мог помочь своим искусством и знаниями многим людям. 30 августа из тюремной больницы он написал письмо главе Советского правительства А.И. Рыкову, убеждая его в необходимости предоставить ему возможность научной работы и медицинской практики. В нем были такие строки: «Я хотел бы всецело отдаться разработке гнойной хирургии, и моя давнишняя мечта – создание специальной клиники гнойной хирургии. Такой клиники нет еще нигде на Западе, и хорошо было бы, если бы она впервые возникла в СССР».

Обращение святителя Луки во все инстанции – от следователя ОГПУ до председателя Совета Министров СССР – было безрезультатным. Он не получил ни одного ответа.

Позднее, из архангельской ссылки, он отправил наркому здравоохранения Владимирскому письмо с просьбой предоставить ему возможность заняться в специальном исследовательском институте разработкой гнойной хирургии. Заместитель наркома, которого он пытался убедить в организации специального научно-исследовательского института гнойной хирургии, обещал поговорить с директором Института экспериментальной медицины Федоровым. Однако Федоров отказался предоставить епископу заведование научно-исследовательским институтом.

Профессор В.Ф. Войно-Ясенецкий вернулся к научной работе лишь в Красноярске. В военном госпитале, в тяжелейших условиях, он по ночам работал над новыми главами «Очерков гнойной хирургии». Он был несказанно удивлен и обрадован, когда ему разрешили поехать в Томск для работы в большой библиотеке медицинского факультета. «Можно думать, что это было результатом посланной мной из ташкентской тюрьмы маршалу Клименту Ворошилову просьбы дать мне возможность закончить свою работу по гнойной хирургии, очень необходимую для военно-полевой хирургии… За два месяца я успел перечитать всю новейшую литературу по гнойной хирургии на немецком, французском и английском языках и сделал большие выписки из нее». Даже после стольких лет гонений, изнурительного труда, полуголодного существования и немыслимых препятствий научная работа доставляла ему огромное удовольствие.

В 1942 году ему стали выдавать обед, завтрак и ужин с общей кухни, заботиться об улучшении условий его работы. Разрешили сделать доклад в Иркутске на межобластном совещании главных хирургов, где ему «устроили настоящий триумф». «Мнение обо мне в правящих кругах самое лучшее и доверие полное. Слава Богу!» – писал святитель сыну Михаилу. В это время он сделал ряд новых открытий, в том числе касающихся операций на суставах, очень актуальных для раненых. Его операции, лекции, доклады на конференциях высоко ценили врачи, доценты и профессора. «Почет мне большой: когда вхожу в большие собрания служащих или командиров, все встают».



За работой в Красноярске, 1942 г.

24—29 марта 1943 года архиепископ Лука снова участвовал в научном форуме, на конференции военных хирургов в Новосибирске его доклад завершился бурными аплодисментами. Он писал сыну Михаилу 29 марта 1943 года: «…назвали доклад не только глубоким, но даже мудрым».

Срок сибирской ссылки официально закончился в июле 1942 года, но фактически продолжался до конца 1943-го.

2 декабря 1946 года постановлением Совета Народных Комиссаров Союза ССР выдающийся хирург, профессор Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий за научную разработку новых хирургических методов лечения гнойных заболеваний и ранений был награжден Сталинской премией I степени. В 1946 году вышло второе издание «Очерков гнойной хирургии», получившее в печати восторженную оценку ведущих хирургов страны.



Скульптор М.П. Оленин делает бюст архиепископа Луки

По поводу вручения ему Сталинской премии владыка Лука писал сыну в феврале 1946 года: «Сегодня подтвердилось мое мнение, что я немалый козырь для нашего правительства. Приехал специально посланный корреспондент ТАСС, чтобы сделать с меня портреты для заграничной печати. А раньше из Патриархии просили прислать биографию для журнала Патриархии и для Информбюро. Два здешних художника пишут мои портреты. Только что вернувшийся из Америки Ярославский архиепископ уже читал там в газетах сообщения обо мне как об архиепископе – лауреате Сталинской премии… Завтра приедет из Москвы скульптор лепить мой бюст». В феврале приехал скульптор М.П. Оленин, друг С.С. Юдина. Когда бюст был завершен, его поместили в Институте скорой помощи имени Н.В. Склифосовского.

Казалось бы, великого человека и выдающегося ученого наконец оценили по заслугам. Дальнейшие события показали, что это не так. О самой премии сообщала незаметная статья внизу первой страницы газеты «Тамбовская правда» от 29 января 1946 года:

«Профессор В.Ф. Войно-Ясенецкий – лауреат Сталинской премии.
Неоценимую помощь Красной армии оказали в годы войны деятели советской медицинской науки. Они разработали новые методы лечения ран, применили новые хирургические приемы, сконструировали совершенную аппаратуру для госпиталей и клиник. Лучшие работы в области медицины удостоены Сталинской премии. Одна из них присуждена профессору, консультанту-хирургу эвакогоспиталей Тамбовской области В.Ф. Войно-Ясенецкому за научную разработку новых хирургических методов лечения гнойных заболеваний и ранений».

Поздравление с высокой наградой направил уполномоченный Совета по делам РПЦ при Тамбовском облисполкоме П.К. Павлов, через 10 дней пославший в Совет по делам РПЦ секретный информационный доклад, в котором написал:

«Есть основания думать, что происходит падение активности верующих… У меня 25 заявлений (о передаче церквей общинам), большинство из которых нужно отклонить по той причине, что церкви будут нерентабельны. Казалось бы, что эти ходатайства должен был бы отклонить архиепископ, а не облисполком. Но, к сожалению, у меня такой архиепископ, который придерживается взгляда, что церкви должны быть все открыты и ни одно ходатайство не должно отклоняться».

Враждебное отношение к архиепископу Луке не замедлило сказаться на его отношениях с коллегами, и Сталинская премия только подогревала их зависть и недоброжелательство. Святитель вспоминал, что когда в облисполкоме ему вручали знаки лауреата Сталинской премии, председатель Кривошеин во время беседы попросил его прочитать местным врачам лекции по гнойной хирургии. Заведующий облздравотделом договорился о проведении докладов и лекций, однако профессор-хирург мединститута Потапов, коммунист и секретарь парторганизации мединститута, вместе с женой, врачом-хирургом, стал восстанавливать против архиепископа всю профессуру, и от лекций пришлось отказаться. То же повторилось и в Крыму. Святитель несколько раз выступил с научными докладами на заседаниях Хирургического общества, и ему дали понять, что недопустимо появляться в архиерейском облачении среди врачей. На это он отвечал, что если собрание считает для себя оскорбительным присутствие архиерея, то архиерей считает ниже своего достоинства выступать в таком собрании!

Порой его приглашали для чтения лекций и докладов, а потом устраивали обструкцию. В последний раз он читал лекцию медикам 29 мая 1947 года в Симферополе, в третьей городской поликлинике. В перерыве все профессора мединститута демонстративно покинули зал. В поликлинику позвонили из обкома партии и спросили, был ли Войно-Ясенецкий на лекции с крестом и в рясе. Узнав об этом, архиепископ Лука сказал: «Что им далась моя ряса, не все ли равно, как я одет и что на мне, я же не читаю врачам лекции по богословским наукам, а только по вопросам хирургии».

Травля продолжалась, его перестали приглашать на консультации, и от этого страдали тяжелые гнойные больные. Тогда владыка объявил бесплатный врачебный прием в епархиальном домике. Сотни больных пришли к его дверям на улицу Госпитальную.

30 мая 1948 года на торжественную службу по случаю 25-летнего архиерейского служения владыки собрались двадцать восемь священников, полторы тысячи верующих, и архиепископ Лука произнес проповедь на тему «Наука и религия». «Наука без религии – небо без солнца. А наука, облеченная светом религии, – это вдохновенная мысль, пронизывающая ярким светом тьму этого мира». Впоследствии эти мысли вошли в его уникальный труд «Наука и религия».

Многие ученые, врачи, студенты спрашивали, как может человек науки, большой ученый, как архиепископ Лука, быть верующим. Он сам ответил в 1959 году в письме к врачу П.П. Царенко (автору открытого письма якобы от возмущенных студентов): «В ответ на недоумение Ваших студентов по поводу моего архиерейского служения, им следовало бы сказать, что очень странно отрицать то, чего не знают и не понимают, и судить о религии только по антирелигиозной пропаганде… Наш великий физиолог Павлов, академик В.П. Филатов, каноник (т. е. священник) Коперник, преобразовавший всю астрономию, Луи Пастер умели же совмещать научную деятельность с глубокой верой в Бога. Глубоко религиозным я был с самого детства, и вера не только не уменьшалась, как они думают, по мере приближения к старости… а все более и более усугублялась».



Рисунок епископа Луки, «Очерки гнойной хирургии»

Вопреки совету Патриарха Алексия архиепископ Лука не оставил медицину и, получив предложение «Медгиза» о переиздании «Очерков гнойной хирургии» и докторской диссертации «Регионарная анестезия», принялся за работу. Ему нужно было переработать обе монографии в соответствии с новыми дандицине, пока он находился в заключении и был оторван от научной работы.

В 1952 году он был в Москве и за две недели проработал 400 печатных трудов на английском, немецком и французском языках. В 1953 году «Регионарная анестезия» была готова к переизданию, но «Медгиз» рекомендовал переделать ее в свете павловского учения.

Слепнущие глаза архиерея уже не могли справиться с этой работой, и он попросил своих сыновей, докторов медицины, помочь ему. И хотя у них такой возможности не нашлось, Бог послал ему бескорыстного помощника, ленинградского хирурга Колесова, который провел всю кропотливую работу и отказался от соавторства, предложенного владыкой Лукой. Третье издание «Очерков гнойной хирургии» вышло в 1956 году и стало настольной книгой хирургов.

Как сам святитель относился к своей научной славе? Нередко люди, достигшие больших успехов в науке, удаляются от нужд людей малообразованных. Такое душевное «устройство» сводит на нет духовное служение, подвижническую миссию, которые, безусловно, несет в мир настоящий врач. Святитель Лука, следуя истинно духовной традиции российской медицины, главной целью своей жизни и каждодневной работы полагал служение «простым людям». Что же касается его славы как ученого, то он сказал о ней в проповеди 23 сентября 1951 года: «А чем мы сейчас хвалимся – своими достижениями в науке, в политике, экономике, полученными орденами, премиями? Но все это ничто по отношению к Христу. Разрешит ли Он нам, хотя бы спотыкаясь и падая, следовать за Ним?»

Как отвечал на этот вопрос истинный воин Христов, мы знаем из его жития.

Друзья и близкие святителя Луки

Стараясь узнать как можно больше о жизни святителя Луки, его крестном пути и подвигах, мы пытаемся найти образец для подражания в своей обыденной жизни, поэтому нам интересны его отношения с друзьями и близкими людьми. И хотя принявший монашество должен отказаться от всех мирских, светских и даже родственных связей, в Евангелии есть обетование: кто положит душу свою за друзей своих (Ин. 15, 13), тот спасется.

Друзей в светском понимании обнаружить у святителя не удалось даже в молодости. Марк Поповский тщетно изучил архивы Киевского университета, где получал медицинское образование святитель Лука, и не нашел даже ни одного упоминания о его участии в студенческих выступлениях, волнениях, объединениях. Удалось отыскать лишь один эпизод, когда Валентин Войно-Ясенецкий решительно заступился за товарища-еврея, обиженного студентом-поляком. Уже тогда глубоко задумывавшийся над жизнью юноша доказал верность словам Евангелия: Несть иудей, ни эллин (Гал. 3, 28).

В воспоминаниях современников о будущем святителе мы чаще встречаем удивление, восхищение, зависть, страх, непонимание. Среди них он выделялся могучим духовным ростом.

И до принятия монашества и после его друзьями могли быть только люди, близкие ему по духу, сохранившие верность Православию в годы жесточайших на него гонений.



Иван Петрович Павлов

А поскольку значительное место в его жизни составляли наука, медицина, то друзей его следует искать среди ученых-медиков, и притом верующих, что не просто. Наука и религия в советское время были объявлены несовместимыми. С этим не мог согласиться святитель Лука, так же думали и некоторые другие выдающиеся ученые того времени, остававшиеся православными.

Иван Петрович Павлов – гениальный физиолог, российский лауреат Нобелевской премии по медицине, был верующим, православным человеком. Сохранилось письмо к нему святителя Луки, отправленное из туруханской ссылки, в котором он поздравлял И.П. Павлова с 75-летием и близящимся 200-летием Российской академии наук, называя его «возлюбленным братом во Христе»: «Славлю Бога, давшего Вам столь великую силу ума и благословившего труды Ваши. Низко кланяюсь Вам за великий труд Ваш. И кроме глубокого уважения моего, примите любовь мою и благословление мое за благочестие Ваше, о котором до меня дошел слух от знающих Вас».



Сергей Сергеевич Юдин

По воспоминаниям современников, почти каждый год И.П. Павлов ездил к себе на родину, где его всегда встречало с почетом областное руководство, высылало к поезду автомашину. Павлов выходил, здоровался со всеми, а потом спрашивал: «Священник есть?» – «Да, он ждет вас». И академик ехал на кладбище, служил панихиду об упокоении своих родителей, а только после этого – на высокий прием. Все ждали его, никто не произносил слов осуждения. Терпели! До самой кончины своей И.П. Павлов оставался почетным старостой Знаменской церкви в Питере. Когда он скончался в 1936 году, его похороны превратились в грандиозное шествие, гроб везла шестерка лошадей. Десятки тысяч, если не сотни, пришли проститься с ним. Хоронили его по церковному уставу. В день смерти Ивана Петровича Павлова пришедшие к святителю Луке посетители не смогли с ним встретиться: он служил панихиду по своему другу.



Портрет физиолога академика И.П. Павлова Худ. М.В. Нестеров. Государственная Третьяковская галерея

Портрет академика Павлова писал Михаил Васильевич Нестеров, как известно, человек глубоко верующий. Он также является автором двух портретов главного хирурга НИИ им. Склифосовского Сергея Сергеевича Юдина, близкого по духу святителю Луке и общавшегося с ним. Святитель Лука оставил о Юдине запись в книге отзывов: «Хирург в прошлом – блестящему хирургу настоящего и будущего. Свидетельствую свое восхищение его блестящей техникой и неисчерпаемой энергией в строительстве новой хирургии нашей великой Родины».

Сергей Сергеевич, как и святитель Лука, был верующим человеком и патриотом России. В 1928 году он получил премию за монографию по спинномозговой анестезии, над проблемами которой работал и В.Ф. Войно-Ясенецкий. Премию он истратил на поездку в крупные американские хирургические клиники и на покупку оборудования для серпуховской больницы, где тогда работал. В Америке Юдин обращал внимание не только на современные методы оперативного лечения и технические достижения в медицине, но и на другие реалии. Сергей Сергеевич писал: «Дело не только в том, что на каждой американской серебряной монете стоит девиз “In God we trust”. Всюду, в семьях и в клубах, садясь за стол перед обедом, старший читает молитву, это я видел, будучи приглашен, и у Мэйо и Келли, и у Бабкока, и у Фарра… На третье воскресенье после моего приезда в Рочестер хозяйка пансиона утром… вдруг обращается ко мне и говорит: “Скажите, пожалуйста, вы и сегодня опять не пойдете к обедне? Вы уже два воскресенья подряд не были”. Масса американских практикующих врачей… обязана пребывать в духе христианского благочестия, рискуя в противном случае остаться без практики…»



Сергей Сергеевич Юдин после операции в НИИ им. Н.В. Склифосовского

Сергей Сергеевич, несмотря на высокую должность, оставался верующим христианином, постоянно посещал службы в Елоховской церкви и даже подпевал на клиросе. Он крестил детей своих друзей и коллег, а дочери сотрудницы объяснял Евангелие и Ветхий Завет.

В 1948 году Сергей Сергеевич Юдин был арестован по надуманному обвинению и четыре года провел в тюрьме, затем в ссылке. Вернувшись на свою должность в Москву, он прожил всего полтора года и умер в возрасте 63 лет.

Юдин с глубочайшим уважением и любовью относился к епископу Луке, и в 1946 году, еще до своего ареста, заказал знакомому скульптору М.П. Оленину бронзовый бюст Войно-Ясенецкого для галереи великих хирургов, которую он планировал создать в НИИ им. Склифосовского.



Академик Владимир Петрович Филатов

Другом святителя Луки можно назвать и академика Владимира Петровича Филатова, знаменитого хирурга-офтальмолога, который также был верен Православию всю жизнь. Поселившись перед революцией в Одессе, он основал Институт глазных болезней, который и поныне носит его имя. Каждое воскресенье академик и директор института ходил в храм святых мучеников Адриана и Наталии на Французском бульваре, который он спас от закрытия. Перед каждой сложной операцией академик Филатов брал благословение священника, а после заказывал благодарственные молебны. Владимир Петрович боролся за сохранение храмов в Одессе и в те страшные времена удостоился двух наград Русской Православной Церкви. Перед смертью правящий митрополит назвал Владимира Петровича «дорогим Старцем» в письме к его жене.

Его отношения со святителем Лукой были достаточно близкими, поскольку в Одессе жила Софья Сергеевна Белецкая с детьми святителя, и академик оказывал им покровительство. Младший сын Святителя Валентин Валентинович много лет работал у Филатова в институте заведующим отделением, и отец писал ему, что «слава Богу, академик – человек верующий».

Когда архиепископ Лука приезжал в Одессу навестить сына, он общался с Филатовым, исповедовал его. В поздравительном письме Владимиру Петровичу по поводу его 80-летнего юбилея святитель писал: «Много даров благодати Духа Святого получили Вы, много добра принесли тысячам и тысячам слепых и больных людей, что весьма угодно Богу… Я рад, что Вашего сердца коснулись мои проповеди, и посылаю Вам в подарок последний том их… Дай Бог, чтобы их чтение углубило Ваше понятие о важности покаяния и от славы земной и научной, хотя и великой, но тленной, обратило сердце Ваше к вечной и немеркнущей славе небесной. Примите же, дорогой Владимир Петрович, мое благословение на этот последний этап Вашей жизни – и любовь мою!»

В Институте глазных болезней и тканевой терапии им. В.П. Филатова всегда работало много верующих людей – замечательных специалистов, бережно хранящих память о своем учителе. Некоторое время сотрудницей института была и правнучка Святителя, Татьяна Валентиновна Войно-Ясенецкая, врач-анестезиолог, много помогавшая мне в подготовке изданий о своем прадеде.

Вот то, что хотелось бы рассказать о друзьях святителя.



Заседание в Институте В.П. Филатова, четвертый в левом ряду – младший сын святителя Валентин Валентинович Войно-Ясенецкий

А какими были его отношения с родными?

Поскольку святитель Лука был очень сдержанным в проявлениях чувств, свидетельства об этом также немногочисленны. О своих родителях он писал с глубокой благодарностью и почтением, считая, что религиозность он унаследовал, скорее, от отца-католика, хотя и мать, Мария Дмитриевна, была глубоковерующей, придерживалась истового Православия, но ее отношения с Церковью были непростыми. Мать оставила глубокий след в душе сына, в архиерейском доме святителя до самой смерти хранился ее портрет. Возможно, от нее Валентин Феликсович унаследовал деятельное благочестие. Родные вспоминали, как в годы Первой мировой войны Мария Дмитриевна помогала раненым и обездоленным, как на кухне целыми ведрами кипятили молоко, чтобы накормить голодных.



Портрет матери, из квартиры святителя в Симферополе. Музей при Свято-Троицком соборе

В январе 1926 года между двумя ссылками, возвращаясь поездом из Красноярска в Ташкент через Черкассы, епископ Лука встречался с родителями и старшим братом (у него было два брата и две сестры), которых не видел более 10 лет. Матери в это время было 76 лет, отцу – 85. Владыка вместе с ними отслужил панихиду по своей умершей сестре Ольге, тяжело болевшей и безвременно скончавшейся. Возможно, по просьбе святителя его сын Валентин назвал свою единственную дочь Олей. Родителей он тогда видел в последний раз, но всегда помнил день их упокоения (даты были записаны на особом листочке) и, конечно, поминал в церкви.

С братьями, Владимиром и Павлом, и сестрой Викторией – его отношения всегда были ровными и хорошими. Когда братьев не стало, после войны он приютил у себя в Симферополе их овдовевших дочерей с маленькими детьми.

Единственной, горячо любимой женщиной в его жизни была жена Анна Васильевна, родившая ему 4 детей. Она скончалась от туберкулеза в Ташкенте в 1919 году, на кресте на ее могиле Валентин Феликсович своей рукой написал слова из Нагорной проповеди Христа: «Чистая сердцем, алчущая и жаждущая правды…» В семье правнучки святителя Татьяны Войно-Ясенец-кой хранится небольшая пастель, нарисованная им, – женская фигура в потоках света, – воспоминание о недолгом семейном счастье. Сыновья святителя Луки считали, что ее смерть изменила всю его жизнь. По чудесному знаку свыше, он оставил четверых осиротевших детей на попечение своей операционной сестры Софьи Сергеевны Белецкой, мужественно без колебаний принявшей этот крест. «Ее и детей выгнали из моей квартиры главного врача и поселили в небольшой каморке, где они могли поместиться только потому, что дети сделали нары и каморка стала двухэтажной. Однако Софью Сергеевну не выгнали со службы, она получала два червонца в месяц и на них кормилась с детьми», – писал святитель Лука в автобиографии, вспоминая «великие благодеяния, которые получали мои дети через Софью Сергеевну…»



Мать святителя Луки Мария Дмитриевна в молодости

Софья Сергеевна Белецкая воспитала детей святителя, никогда не претендуя на иную роль. В семье Валентина Валентиновича, младшего сына, который очень любил и почитал Софью Сергеевну, называл ее мамой, а его дети и внуки «бабой Соней», благоговейно хранят память о ней. На фотографиях – очень строгая, собранная женщина, всегда в черном, с глухими воротничками, полная благородства.



Софья Сергеевна Белецкая

Из своих детей святитель выделял старшего сына Михаила, к нему адресованы большинство писем, в которых святитель исповедовал свою веру, говорил о главном в своей жизни.



Сыновья святителя (справа налево) Михаил, Алексей и Валентин, дочь Елена

Когда в 1934 году потерпел катастрофу поезд, в котором ехал Михаил, отец, находившийся в это время на лечении в Москве, бросил все и отправился без промедления в Ленинград. Позднее это стало причиной потери зрения левого глаза.



Портрет архиепископа Луки, написанный его сыном Валентином

Все дети святителя Луки, став взрослыми, последовали по его пути в выборе профессии. Несмотря на все препятствия, которые им создавали даже при получении медицинского образования, Михаил, Алексей и Валентин стали докторами медицинских наук, дочь Елена – врачом-эпидемиологом. К сожалению, дети не разделяли веры отца, и можно только представить, какую боль причиняло святителю их неверие. Но он предоставлял им в этом вопросе полную свободу и относился к ним с большой любовью. Сыновья также очень уважали его, гордились его научными достижениями, помогали ему материально, зная, что все свое архиерейское жалованье он раздавал бедным и больным. Большой печалью святителя было и то, что многие его внуки также отошли от Церкви, на служение которой он положил свою жизнь. Только два мальчика и девочка, жившие с ним последние 15 лет в Крыму и, можно сказать, воспитанные им – в основном личным примером, выросли верующими людьми. Это были дети его племянниц Веры Владимировны Прозоровской и Нины Павловны Сидоркиной, которых он пригласил жить к себе в архиерейский дом, когда получил назначение в Симферополь и почувствовал, что ему уже трудно обходиться без помощи близких.



Святитель с родными

Один из них, Юрий Николаевич Сидоркин, художник-оформитель, оставил письменные воспоминания о «дедушке», как они называли святителя Луку.  Часть 1
Часть 2 (текущая часть)
Часть 3