Святитель Лука: факты, документы, воспоминания. Екатерина Каликинская. Часть I

Часть 1 (текущая часть)
Часть 2
Часть 3

Предисловие

Интерес к наследию новомученика и исповедника святителя Луки (Войно-Ясенецкого) в России и во всем мире огромен. Еще тридцать лет назад его имя находилось под запретом и было известно узкому кругу посвященных, сведения о нем передавались пониженным голосом очевидцами, испытавшими на себе его благодатное влияние. Только после канонизации святителя Луки в 1995 году Русской Православной Церковью началось его настоящее прославление. Сегодня имя святителя Луки носят университеты и сообщества врачей, научные конференции и фонды, храмы и приделы церквей. Один из таких храмов греческая православная миссия возводит на острове Мадагаскар, проповедуя и врачуя с молитвой к святителю Луке. Многие люди у нас и за рубежом просят его святой помощи как врача и целителя. Ему посвящено немало книг, статей, исследований.

Каждое свидетельство жизни этого величайшего святого XX века драгоценно для нас. В этой книге я попыталась обобщить сведения, полученные от историков, хирургов, биографов святителя Луки, воспоминания его родственников, в том числе и еще неопубликованные, рассказы наших современников о его чудесной помощи в болезнях. Работе предшествовал цикл передач «И один в поле воин» на радио «Радонеж», который меня любезно пригласили провести директор радио «Радонеж» Евгений Константинович Никифоров и главный редактор Николай Бульчук. Я выражаю им глубокую и искреннюю благодарность за доброжелательное отношение, взаимопонимание и удовольствие от работы с ними.

В этих передачах мы хотели познакомить как можно более широкий круг слушателей с многочисленными фактами биографии святителя Луки (многие современные издания опираются исключительно на его автобиографию – свидетельство для нас драгоценное, но отнюдь не единственное и далеко не самое полное из-за скромности и сдержанности святителя, предпочитавшего преуменьшать свои подвиги и заслуги). Я же по роду своей писательской деятельности около 10 лет занимаюсь историей российской медицины, в первую очередь хирургии, много общаюсь с хирургами и анестезиологами (итогом стала книга «Образы великих хирургов», включенная в ФЦП «Культура России») и благодаря этому познакомилась с некоторыми родственниками святителя, историками, занимавшимися его биографией, научной и архивной литературой по этому вопросу. Название цикла «И один в поле воин», данное на радио «Радонеж», связано как с фамилией святителя («Войно» означает – воин), так и с его подвижнической стойкостью в борьбе за Христа в стране, где семь десятилетий шла последовательная и жестокая борьба с Православием.

Кто же был этот удивительный человек, величие и Божия слава которого еще только начинают приоткрываться нам через полвека после его смерти?

Все знают святителя прежде всего как врача и хирурга, хотя он был и великим проповедником, и истинным воином Христовым. Господь наделил его всеми возможными для человека дарами: физической красотой и мощью, великолепным голосом, виртуозным мастерством и глубоким интеллектом, любящим сострадательным сердцем и возвышенной душой. Он великолепно рисовал в молодости, достиг больших высот в науке, умел прекрасно излагать свои мысли и убеждать собеседников. И всю свою жизнь, все таланты Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий принес в дар Господу, приняв в 1921 году священный сан, затем став епископом и пройдя по крестному пути страданий, пыток, унижений. С точки зрения обыденного сознания поступок невероятный. С точки зрения преданного и верного христианина – естественный. На этом пути он стяжал нетленную славу, его образ сияет в сонме новомучеников и исповедников российских. А мы можем молиться ему и учиться у него, постигая различные грани его необыкновенной личности, прося его заступничества перед Богом о нас, грешных.

Святитель Лука – врач и целитель

Как он стал врачом?

Валентин Войно-Ясенецкий еще совсем молодым человеком, искавшим свой путь в жизни, выбрал медицину как лучший способ быть полезным народу. В юности он собирался стать художником и учился живописи в известной художественной школе Н.И. Мурашко в Киеве, а затем в Мюнхене. Одна из его работ была представлена на выставке передвижников. Уже тогда он любил делать зарисовки богомольцев Киево-Печерской Лавры и сам писал о том, что склонялся пойти «по пути Нестерова и Васнецова» – глубоко православных художников, знаменитых не только своими картинами, но и росписью храмов.

Однако после периода сомнений и метаний Валентин решил, что занятие живописью – не самый прямой путь к духовному совершенству, и поступил на медицинский факультет Киевского университета. В своей автобиографии он писал, что сделал выбор «с исключительной целью… помогать бедным людям… быть полезным для крестьян, так плохо обеспеченных медицинской помощью».

Первое время учение давалось ему непросто: «Когда я изучал физику, химию, минералогию, у меня было просто физическое ощущение, что я насильно заставляю мозг работать над тем, что ему чуждо.

Валентин Войно-Ясенецкий – студент Киевского университета св. Владимира

Мозг, точно сжатый резиновый шар, стремился вытолкнуть чуждое ему содержимое. Тем не менее учился я на сплошных пятерках и неожиданно чрезвычайно заинтересовался анатомией… На третьем курсе я со страстным интересом занимался изучением операций на трупах. Произошла интересная эволюция моих способностей: умение весьма тонко рисовать и моя любовь к форме перешли в любовь к анатомии и тонкую художественную работу при анатомической препаровке и при операциях на трупах. Из неудавшегося художника я стал художником в анатомии и хирургии».

Так Бог помогал своему избраннику направить данные ему таланты на путь, ему предуготованный. Хотя в 1904 году, когда он оканчивал университет, никто не мог и представить, что с ним случится позднее. Уже тогда Валентин Войно-Ясенецкий поступил не «как все»: несмотря на блестящие оценки при выпуске и пророчества товарищей, видевших в нем будущего профессора анатомии, он твердо решил стать «мужицким», то есть земским, доктором.

Диплом В.Ф. Войно-Ясенецкого об окончании Киевского университета

Земские больницы

Земская медицина появилась в России вскоре после отмены крепостного права, когда стали распадаться традиционные структуры, начались массовые миграции населения, ухудшилась эпидемиологическая обстановка и показатели смертности населения были самые высокие в Европе. В это же время в российской медицине работала целая плеяда выдающихся врачей и ученых – С.П. Боткин, Г.А. Захарьин, А.А. Остроумов, Н.В. Склифосовский, И.М. Сеченов. Были созданы Клинический городок на Девичьем поле в Москве и Клинический институт усовершенствования врачей великой княгини Елены Павловны, который возглавлял Н.В. Склифосовский. Было основано Общество русских врачей им. Николая Ивановича Пирогова, гениального хирурга и врача. 

Немало врачей того времени стремились подражать в своей профессиональной деятельности Пирогову, всю жизнь лечившему простых людей «безмездно», то есть бесплатно. Так же поступали и его учителя, например Е.О. Мухин. Тогда было не редкостью, если профессор медицины Московского университета, принимавший больных в клинике за приличные гонорары, устраивал в своем имении бесплатную больницу для крестьян. Стремление служить народу было широко распространено в медицинской среде, и вышедшее в 1864 году «Положение о земских учреждениях», которое в 34 губерниях ввело земскую медицину, попало на благоприятную почву.

Земская медицина была более независимой и самоуправлялась исходя из интересов конкретной области. В книге «История здравоохранения дореволюционной России», вышедшей под редакцией академика РАМН Р.У. Хабриева, описаны этапы становления земской медицины и принципы ее деятельности. В 1884 году «Календарь для врачей» писал: «Западная Европа выработала медицинскую помощь… преимущественно в виде личного дела больного и служащего ему врача на правах ремесла и торговли. Помощь врача в земстве не есть личная услуга за счет больного, не есть также акт благотворения: она есть общественная служба… Как высший, так и узкий интерес земского врача заключается в сокращении числа больных и продолжительности болезней».

Блестяще окончив университет, Валентин Войно-Ясенецкий всем сердцем принял эти положения и потому выбрал именно путь земского врача. Он старался в первую очередь совершенствоваться в лечении наиболее распространенных в народе заболеваний. Еще в университете он занялся лечением слепых. В то время великим бедствием была для русской деревни трахома[1]. В конце XIX века, по данным статистики, слепых сельских жителей было вдвое больше, чем городских. Валентин Феликсович начал посещать глазную клинику в Киеве. Больных, которым не хватило места в клинике, он приводил домой, и его сестра Виктория Феликсовна вспоминала, что «квартира превратилась на какое-то время в лазарет. Больные лежали в комнатах, как в палатах». Впоследствии В.Ф. Войно-Ясенецкий специализировался на лечении офтальмологических заболеваний, многие люди буквально прозрели благодаря ему. И это направление врачебной деятельности, наряду с другими, прославило впоследствии его имя.

В земских больницах проблемой было не только оказать медицинскую помощь, но и добраться до больного. По данным статистики того времени, на расстоянии шести верст в сельской местности 100 % больных обращались к врачу, на расстоянии 12 верст – менее 50 %, а те, кто жил еще дальше, чаще всего вовсе не попадали в больницу. Поэтому больные, доставленные к земскому врачу, часто были в очень запущенном состоянии. Гнойные осложнения были настоящим бедствием. Позднее, став профессором медицины, В.Ф. Войно-Ясенецкий посвятил большую часть жизни изучению и лечению именно гнойных заболеваний – гнойной хирургии.

Военный госпиталь в Чите

Прежде чем стать земским врачом, В.Ф. Войно-Ясенецкому пришлось поработать военным хирургом. Это был выбор сознательный и полностью соответствовавший его мировоззрению. Недаром к его фамилии, происходящей из знатного, но небогатого польского рода, полагалась приставка «Войно», что значит «воин». Валентин записался добровольцем на Русско-японскую войну и в марте 1904 года отправился на восток, в Сибирь врачом Киевского госпиталя Красного Креста. Его пациентами вскоре стали те же крестьяне, только в военной форме.

Перед отъездом он обошел все медицинские магазины, скупил литературу по интересующим вопросам и в поезде, шедшем несколько суток, изучал ее. В. А. Лисичкин в своей книге «Военный путь святителя Луки» приводит письмо будущего святителя, написанное в поезде родным: «Тайга не грандиозна, не величественна, но она глуха и мрачна, она какое-то лесное кладбище… Приходят на память те бродяги, что ходили по этой тайге тысячи верст, и не верится, что человек столько мог перенести…» Скоро эта тайга и в самом деле станет кладбищем, и наполнится она отнюдь не свободными бродягами.

В.Ф. Войно-Ясенецкий с персоналом Читинского военного госпиталя, 1904 г., Чита

В госпитале в Чите Валентин Феликсович сразу включился в работу. Он вспоминал: «Одним хирургическим отделением руководил опытный одесский хирург, а другое главный врач сразу поручил мне, хотя в отряде были еще два хирурга значительно старше меня. Однако главврач не ошибся, ибо я сразу же развил большую хирургическую работу на раненых и, не имея специальной подготовки по хирургии, сразу стал делать крупные операции на костях, суставах и черепе. В работе мне много помогала недавно вышедшая книга французского хирурга Лежара “Неотложная хирургия”, которую я основательно проштудировал перед поездкой».

Так проходило становление молодого хирурга. И еще одно важное событие в его жизни произошло в Чите: он обвенчался с сестрой милосердия Анной Васильевной Ланской. В госпитале, где работала невеста будущего святителя Луки, ее называли «святой сестрой». Они познакомились, когда Валентин Феликсович был еще студентом медицинского факультета. Академик РАМН Ю.Л. Шевченко, написавший прекрасное и обстоятельное исследование биографии святителя Луки по сохранившимся документам, считает, что в Киевском отряде Российского Красного Креста, отправившемся на театр военных действий Русско-японской войны, В.Ф. Войно-Ясенецкий оказался только ради Анны Ланской. Он даже не успел получить диплом, а устроиться врачом РОКК без диплома было весьма затруднительно. Помогло только ходатайство профессора П.И. Морозова, преподававшего анатомию и хирургию и в Мариинской общине сестер милосердия, и в Киевском университете. «Узнав о скором отъезде Ланской, он не допускал даже мысли, чтобы “святая сестра” уехала на войну одна, надолго лишившись его помощи и поддержки».

Сестра милосердия Анна Васильевна Войно-Ясенецкая в Чите

Очень красивая и женственная, дочь состоятельного управляющего большим имением на Украине, Анна Ланская выбрала в мужья совсем молодого человека, который вряд ли мог обещать ей обеспеченную жизнь. Она отказала двум военным врачам, просившим ее руки, но не отвергла будущего хирурга.

Оборот фотопортрета Анны Васильевны

Венчание состоялось в церкви святого Архангела Михаила в Чите, где когда-то сочетались браком декабрист И.А. Анненков и последовавшая за ним в ссылку француженка Полина Гебль. Молодые, вероятно, видели в этом знак: в путь на всю жизнь, на все испытания, даже самые тяжкие, верность до смерти. Теперь, когда нам известна биография святителя, в этом усматривается другое: для Небесного Воинства, возглавляемого Архистратигом Михаилом, не для земного был предназначен стоявший перед аналоем с Анной Ланской жених, еще не знающий о себе Промысла Божия.

Анна Ланская в юности

Сам святитель писал, что невеста покорила его «не столько своей красотой, сколько исключительной добротой и кротостью характера». Однако, вступая в Мариинскую общину сестер милосердия, Анна дала обет безбрачия, который нарушила, выйдя замуж за своего избранника. Святитель писал:

«Она дала обет девства.

Выйдя за меня замуж, она нарушила этот обет, и в ночь перед венчанием в церкви, построенной декабристами, она молилась перед иконой Спасителя, и вдруг ей показалось, что Христос отвернул Свой Лик и образ Его исчез из киота. Это было, по-видимому, напоминание о ее обете и за нарушение его Господь наказал ее невыносимой патологической ревностью». 

Хотя это и омрачало время от времени семейную жизнь Войно-Ясенецких, все же их супружество было счастливым, жили они в единомыслии и согласии. Анна Васильевна старалась помогать мужу в его служении врача: вела истории болезней, участвовала в приеме больных в амбулатории, не говоря уже о том, что брала на себя все бытовые заботы и воспитание детей, на что в его напряженной жизни времени не хватало.

Земский врач в российской глубинке

После окончания войны молодые супруги по приглашению одного из раненых офицеров отправились в Симбирскую губернию, и Валентин Феликсович стал работать в земской больнице города Ардатова. Ему приходилось быть и терапевтом, и окулистом, и хирургом, и гинекологом, и акушером, и педиатром. 

Сам он позднее писал: «Я поступил врачом в Ардатовское земство Симбирской губернии. Там мне пришлось заведовать городской больницей. В трудных неприглядных условиях я сразу стал оперировать по всем отделам хирургии и офтальмологии». Эта работа, тяжелая и неустанная, по 14 часов в день (вызывали врача к больным в любое время и ночью – он никогда не только не отказывался, но и не роптал, считая это своим долгом) соответствовала его цели «помогать простым людям». 

Трудности он переносил со смирением и мужеством. Его беспокоило другое: «В Ардатовской больнице я сразу столкнулся с большими трудностями и опасностями применения общего наркоза при плохих помощниках, и уже там у меня возникла мысль о необходимости, по возможности, избегать наркоза и как можно шире заменять его местной анестезией». Валентин Феликсович уже тогда интересовался методами наиболее эффективного обезболивания пациентов при операции, а в Ардатовской больнице ему не удавалось найти взаимопонимание по этому и некоторым другим вопросам. 

Поэтому через год он принял предложение возглавить небольшую участковую больницу в Курской губернии и переехал в село Верхний Любаж, где началась эпидемия оспы, брюшного тифа и кори и срочно требовался опытный и самоотверженный врач. Несмотря на более чем скромные условия, он прекрасно справился со своими обязанностями. А вскоре прославился как врач, возвращающий зрение слепым. К доктору приезжали и из других губерний, и ему приходилось принимать более 100 человек в день. 

Сам он писал об этом времени: «В маленькой участковой больнице на десять коек я стал широко оперировать и скоро приобрел такую славу, что ко мне пошли больные со всех сторон, и из других уездов Курской губернии, и соседней, Орловской. Вспоминаю курьезный случай, когда молодой нищий, слепой с детства, прозрел после операции, месяца через два он собрал множество слепых со всей округи, и все они длинной вереницей пришли ко мне, ведя друг друга за палки и чая исцеления…Чрезмерная слава сделала мое положение в Любаже невыносимым. Мне пришлось принимать амбулаторных больных, приезжавших во множестве, и оперировать в больнице с девяти часов утра до вечера, разъезжать по довольно большому участку и по ночам исследовать под микроскопом вырезанное при операции, делать рисунки микроскопических препаратов для своих статей, и скоро не стало хватать для огромной работы и моих молодых сил».

В 1907 году семья Войно-Ясенецких переехала в городок Фатеж, и Валентин Феликсович стал заведовать отделением хирургии в больнице со стационаром на 60 кроватей. Как пишет В.А. Лисичкин, «к нему направляли сложных больных из больниц всего Черноземья». Однако слава молодого хирурга и его независимый характер вызвали недовольство: «Председатель земской управы Батезатул… счел меня революционером за то, что я не отправился немедленно, оставив все дела, к заболевшему исправнику, и постановлением управы я был уволен со службы. Это, однако, не обошлось благополучно. В базарный день один из вылеченных мной слепых влез на бочку, произнес зажигательную речь по поводу моего увольнения, и под его предводительством толпа народа пошла громить земскую управу, здание которой находилось на базарной площади. Там был один член управы, от страха залезший под стол. Мне, конечно, пришлось поскорее уехать из Фатежа».

Земский доктор В.Ф. Войно-Ясенеикий

Войно-Ясенецкие переехали в Москву, где Валентин Феликсович занялся научной работой в клинике профессора Дьяконова. Он поставил себе цель найти способы обезболивания, доступные земским врачам и более щадящие для больных, чем общий наркоз. Молодой ученый изучал научную литературу, проводил опыты на трупах, исследовал черепа в анатомическом музее. К тому времени в семье было уже двое детей, дочь Елена и сын Михаил, и Анна Васильевна вынуждена была уехать к родным в Золотоношу, но очень страдала в разлуке с мужем. Поэтому Валентин Феликсович в 1909 году принял приглашение возглавить земскую больницу в селе Романовка Саратовской губернии. Там семья снова воссоединилась, и Валентин Феликсович приступил к обычной для него работе земского хирурга.

Операции на головном мозге, желудке, кишечнике, желчном пузыре, почках, позвоночнике, удаление гнойников заполняли все его время.

Анна Васильевна Войно-Ясенецкая с дочкой Еленой

В Романовке родился второй сын, Алексей. Детей было уже трое, средства существования очень скромные, тем не менее молодой хирург все отпуска проводил в Москве, продолжая научную работу.

Из Саратовской губернии ездить в Москву было не просто и дорого, поэтому решили перебраться поближе к столице. Валентин Феликсович подал прошение об увольнении в августе 1910 года. Незадолго был объявлен конкурс на должность заведующего Переславской земской уездной больницей Владимирской губернии. В ноябре врачебная комиссия при Переславской уездной земской управе решила пригласить Войно-Ясенецкого, отдав ему предпочтение перед другими кандидатами.

В Переславле он проработал более 6 лет не только главным хирургом, но и главным врачом больницы, стал доктором наук, закончил одну всемирно известную книгу и задумал другую, которой пользуются хирурги и поныне. Академик РАМН Ю.Л. Шевченко (протоиерей Георгий), досконально изучавший биографию святителя, считает это время звездным часом его врачебной деятельности.

Главный врач земской уездной больницы в Переславле-Залесском

В Переславский уезд в то время входило 442 населенных пункта с населением 114 000 человек. В больнице было всего 65 коек, работали два врача – хирург и терапевт. Еще 85 коек было в других врачебных участках. Хирургическая помощь оказывалась в единственном на весь уезд стационаре города, рассчитанном всего на 25 коек.

На плечи молодого 34-летнего хирурга, впервые ставшего главным врачом больницы, лег огромный объем работы, в том числе и по благоустройству больницы. За год до его вступления в должность сгорели 2 барака, где располагались амбулатория и аптека, от них остались только фундаменты, и главврачу пришлось временно размещать больных и аптеку в других помещениях, а потом и отстраивать сгоревшие здания.

Большую проблему представляли инфекционные больные – заболевшие тифом и холерой обращались за помощью в земскую больницу, а условий для их содержания не было. Старый деревянный барак не отвечал своему назначению, даже дезинфекционная камера отсутствовала. Строительством «цементно-бетонного здания» площадью 100 м2 для инфекционных больных также занялся главный врач.

Не было в больнице электричества, водопровода и даже канализации – бетонные выгребные ямы каждодневно опорожняла приезжавшая ассенизационная бочка на колесах. Освещение обеспечивалось керосиновыми лампами.

Земская больница Переславля, 1910-е годы

В первую очередь, помимо улучшения больничных условий, Валентин Феликсович направил свои усилия на хирургическую работу. За месяц он провел 28 операций – столько же, сколько другой хирург за 3 месяца. За год было принято 5000 хирургических больных и сделано 198 операций в стационаре. В Переславской земской больнице впервые проводились операции такого уровня. Молодой хирург все время находился в поиске новых методов лечения. Неудачи становились материалом для анализа и темой новых исследований. Он помнил о них всю жизнь и порой находил решение спустя многие годы. В.Ф. Войно-Ясенецкий считал, что «чем разводить маленьких хирургов, лучше иметь одного хорошего и вызывать его в участки для операций», и поэтому ему приходилось многое делать одному.

Сын Михаил впоследствии вспоминал о жизни в Переславле: «Отец работает днем, вечером, ночью. Утром мы его не видим, он уходит в больницу рано. Обедаем вместе, но отец и тут остается молчаливым, чаще всего читает за столом книгу. Мать старается не отвлекать его. Она тоже не слишком многоречива».

Анна Васильевна Войно-Ясенецкая с дочерью Еленой и сыном Мишей

Служившая в этом доме горничной Е.Н. Кокина, воспоминания которой записал первый биограф святителя Луки М. А. Поповский, говорила, что «им, Ясенецким, форсить не из чего было»: обстановка самая скромная, мебель неказистая, только книг было в доме много, и много книг приходило по почте. А сын Валентина Феликсовича Михаил писал, что сбережений «ни тогда, ни потом отец не имел».

Миша и Алеша Войно-Ясенецкие

Многое в больнице главному врачу удалось улучшить, что-то не получилось: электричества, водопровода и канализации так и не удалось добиться, а рентгеновский аппарат остался мечтой главного хирурга.

Миша и Алеша Войно-Ясенецкие

В своей автобиографии святитель Лука, разумеется, не пишет, каким он был врачом в те годы. Но составить представление об этом можно из «Отчетов о деятельности Переславской земской больницы», В которых он в течение шести лет подробно излагал наиболее интересные с точки зрения медицины истории болезни. Мы знаем, что он занимался всеми областями хирургии и особых успехов достиг в офтальмологии, обезболивании, брюшной хирургии, лечении суставов.

Во время Первой мировой войны Войно-Ясенец-кий входил в состав уездного земского комитета по организации помощи больным и раненым, заведовал земским лазаретом на 20 коек. Во всякое время дня и ночи по его прошению ему подавали лошадь, земского кучера и тарантас. Число операций увеличилось ненамного, но в земской больнице стали лечить огнестрельные раны и боевые травмы.

Вот как он описывал один из случаев в своей книге «Очерки гнойной хирургии»: поступил из военного госпиталя раненный в бедро 38 лет, пуля прошла насквозь, но началось нагноение, образовался абсцесс и лихорадка. Хирург сделал две операции, удаляя гной. Больной стал поправляться, но образовались свищи, в которых началось воспаление. И снова операция, третья, на которой обнаружилось, что свищи, оставшиеся на бедре и в тазобедренной области, образовали длинные ходы, окруженные рубцовой тканью. «Свищ на бедре рассечен и вырезан на всем протяжении, ход же в тазобедренную область невозможно было рассечь… расширен и выскоблен, на дне его оказался поверхностно изъеденный седалищный бугор, который выскоблен острой ложечкой. Через 1,5 месяца после этой операции больной вполне выздоровел».

Доктор В.Ф. Войно-Ясенецкий, главный врач земской больницы в Переславле-Залесском

К каждому пациенту доктор относился не только как к «случаю» в своей хирургической практике, но и как к живому человеку: сострадал ему, беспокоился о нем, нередко узнавал о его состоянии после выписки. Он всегда подробно описывал детали, по которым можно составить представление не только о быте, но порой и о характере больного. Вот что писал об этом М.А. Поповский: «Передо мной документы, которые с удивительным педантизмом весь свой век составлял доктор Войно-Ясенецкий: больничные истории болезней… Вот шестидесятилетняя старуха Фекла А. Из своей деревни она пешком за три километра пришла на прием в земскую аудиторию. Температура – 39 °C. Мы видим эту старую больную женщину, слышим даже ее голос, ее интонации. Уже десять дней у нее болит шея и “вся нездоровая”. Своими натруженными руками Фекла снимает платок, и мы вместе с врачом видим на слипшихся от гноя волосах – лист подорожника. Под ним огромный карбункул».

Описанием этой больной В.Ф. Войно-Ясенецкий откроет свою знаменитую монографию «Очерки гнойной хирургии». А были и другие пациенты, например крестьяне, жалующиеся на то, что «промочил ноги при косьбе», «ударила в лоб копытом лошадь», «тесть ткнул вилами в бок», «сильно продуло в поле», «упала с нагруженного сеном воза». Валентин Феликсович всеми силами стремился помочь им как врач, используя все свои знания и талант хирурга, а также пытался понять их, разделить их скорби, принять, сколь возможно, участие в их жизни. Он следовал не только клятве Гиппократа, но и евангельским заповедям «Возлюби ближнего своего, как самого себя». Такая работа отвечала его собственному внутреннему установлению – «быть мужицким врачом». Об этом говорят страницы «Отчетов о деятельности Переславской земской больницы» за все годы, в которые там работал В.Ф. Войно-Ясенецкий.

Главный врач описывает не только случаи, завершившиеся успешным выздоровлением, но и свои неудачи, закончившиеся смертью больного. Он включает в «Отчеты» истории пациентов, часто тяжелобольных, которые отказались от лечения.

Зачем? Возможно, Валентин Феликсович стремился понять пациента даже в этой, горькой для врача ситуации. Вот почему в историях болезней появляются вроде бы не имеющие отношения к делу замечания, объясняющие мотивы таких поступков.

36-летняя Елена Я. из Смоленской области добиралась до Переславля специально, чтобы ей помогли вылечить «бугорчатку», легочный туберкулез. Но после беседы с врачом и назначения курса лечения она внезапно выписалась и исчезла из города. Главный врач и хирург, до предела загруженный, не забывает об этой больной, не вычеркивает ее из памяти как «некультурную» или просто глупую женщину, а через городских знакомых, видимо, тех, у кого она останавливалась, приехав в Переславль с маленькой дочкой, узнает о ее судьбе. Из десяти детей Елены семеро умерли в раннем возрасте. В Переславле внезапно умирает и восьмая девочка. Охваченная горем мать спешит вернуться к оставленным дома двум детям, уже не заботясь о своем собственном здоровье.

В строках «Отчетов» чувствуется искреннее уважение и даже почтительность перед долготерпением и невзыскательностью своих пациентов, привыкших терпеть боль, тяжелый труд, суровые климатические условия.

Валентин Феликсович, стараясь помочь своим пациентам всеми возможными способами, конечно, испытывал огромное сожаление, когда его советами пренебрегали. Однажды он заподозрил рак пищевода у сорокапятилетнего переславца Дмитрия Р., до того лечившегося «насечками и втиранием мази» у знахаря-китайца, и помог ему сделать в Москве рентгеновский снимок. Обнаружив, что на снимке «ясно видно значительное сужение пищевода в нижней его части», хирург сделал две операции, несколько месяцев боролся за жизнь пациента, надеясь ему помочь. Но «на следующий день после операции больной выписался, предпочитая лечение на дому», что вскоре привело к смерти от истощения.

После завершения дел в больнице и приема больных дома (всегда бесплатного) по ночам Валентин Феликсович занимался научной работой. В кабинете дома на Троицкой улице при керосиновой лампе рождалось выдающееся медицинское произведение – докторская диссертация В.Ф. Войно-Ясенецкого, которую он защитил в 1916 году в Москве. Она была удостоена премии Варшавского университета «за лучшие сочинения, пролагающие новые пути в медицине». 

В Переславле появился замысел другого выдающегося научного труда В.Ф. Войно-Ясенец-кого «Очерки гнойной хирургии». Эта книга до сих пор переиздается и высоко ценится практикующими хирургами. Но не только этим она знаменита – через это произведение Господь явил будущему святителю Свою волю. «Я поставил своей задачей глубокое самостоятельное изучение диагностики и терапии гнойных заболеваний, – пишет святитель Лука в своей автобиографии. – В конце моего пребывания в Переславле пришло мне на мысль изложить свой опыт в особой книге… Я составил план этой книги и написал предисловие к ней. И тогда, к моему удивлению, у меня появилась крайне странная неотвязная мысль: “Когда эта книга будет написана, на ней будет стоять имя епископа”. Быть священнослужителем, а тем более епископом, мне и во сне не снилось, но неведомые нам пути жизни нашей вполне известны Всеведущему Богу, еще когда мы во чреве матери».

Вид Переславля-Залесского, 1910-е годы

В Переславле у Валентина Феликсовича воскресные и праздничные дни были «самые занятые и обремененные огромной работой». Он с трудом вырывался в церковь, хотя был глубоко религиозным. Еще в молодости, читая Евангелие, он был поражен словами Спасителя: «Жатвы много, а делателей мало». Будущий святитель вспоминал: «У меня буквально дрогнуло сердце, я молча воскликнул: О Господи! Неужели у Тебя мало делателей?!»

Врачебная деятельность Войно-Ясенецкого была всегда служением Богу. Но послушание его началось как у одного из подвижников Троице-Сергиевой Лавры Захария-Зосимы, которого отправили печь просфоры, как только он переступил порог обители, и поэтому он несколько лет ни разу не был на литургии. Валентин Феликсович вспоминал, что лишь в последние годы стал регулярно бывать на службах в соборе, «где у меня было постоянное место, и это возбудило большую радость среди верующих Переславля».

В Переславле он общался с настоятельницей Федоровского монастыря игуменьей Евгенией – есть фотография, где матушка сидит на диване с Анной Васильевной Войно-Ясенецкой и старшими детьми. Его пациентками были также и монахини Федоровской обители, насельники переславских монастырей, что отражено в отчетах о работе Переславской земской больницы. Так что духовное поле вокруг него было достаточно насыщенным.

Тем не менее у будущего святителя, возможно, из-за его смирения и скромности, и мысли не было принять священнический сан. Но Промысел Божий о нем уже начал проявляться, и именно в Переславле произошли события, которые подготовили его крестный путь. Как будто при подходе к станции большого поезда переключили стрелки.

В начале 1917 года к Войно-Ясенецким приехала сестра Анны Васильевны, только что потерявшая в Крыму страдавшую чахоткой дочь. Она привезла с собой ватное одеяло, которым укрывалась больная, и от него заразилась туберкулезом Анна Васильевна, здоровье которой было подточено тяжелой работой, скудностью жизни, четырьмя родами (в Переславле в семье родился сын Валентин). После отъезда сестры Валентин Феликсович сам обнаружил у жены признаки начинающегося туберкулеза. Решив перебраться в более теплый климат, он принял приглашение в Ташкент на должность хирурга и главного врача большой городской больницы. Семья собралась в путь, но Анна Васильевна чувствовала себя так плохо, что по дороге пришлось остановиться на неделю в гостинице Троице-Сергиевой Лавры. Вскоре по переезде в Ташкент ее не стало.

Анна Васильевна Войно-Ясенецкая в последние месяцы жизни

Переславский период жизни святителя – это время, когда он полностью сформировался как врач, ученый, руководитель медицинского учреждения, когда он доказал свою высокую научную значимость коллегам и смог принести облегчение тысячам страждущих своим чудесным врачебным искусством и самоотверженным отношением к больным. Несмотря на скудость быта и множество забот, это, пожалуй, и самый по-человечески счастливый период его жизни, когда единственная в его жизни женщина, его жена Анна Васильевна, и маленькие сыновья и дочка были с ним, жили одной дружной семьей, когда родился младший сын, названный в честь отца Валентином. Именно в Переславле, по признанию самого святителя, путем откровения свыше ему был указан его дальнейший путь, здесь он услышал волю Божию, которой вскоре последовал со свойственной ему непоколебимостью и мужеством.

Каким он был хирургом?

Современник святителя Луки, выдающийся хирург Сергей Сергеевич Юдин, искусство которого высоко оценил сам Святитель, писал о качествах, необходимых для этой профессии: 

«Одни умеют тонко наблюдать, другие способны трезво рассуждать, третьи – успешно действовать… Лишь очень редко все три качества встречаются в гармоничном сочетании в одном лице. Обладая острой наблюдательностью и верным суждением, можно быть отличным теоретиком и прекрасным клиницистом. Но, будучи лишенным умения смело и безошибочно действовать сразу, нельзя стать хорошим хирургом, равно как, будучи выдающимся военным стратегом, можно возглавлять главный штаб в мирное время, но нельзя стать командующим армией и фронтом… 

Для хирурга требуется: четкость и быстрота пальцев скрипача и пианиста, верность глазомера и зоркость охотника, способность различать малейшие нюансы цвета и оттенков, как у лучших художников, чувство формы и гармонии тела, как у лучших скульпторов, тщательность кружевниц и вышивальщиц шелком и бисером, мастерство кройки, присущее опытным закройщикам и модельным башмачникам, а главное – умение шить и завязывать узлы двумя-тремя пальцами вслепую, на большой глубине, т. е. проявляя свойства профессиональных фокусников и жонглеров. Ибо очень многие хирургические операции на конечностях уподобляются точнейшим столярным работам, а многие случаи обработки и свинчивания костей требуют не просто слесарных, а тонких механических приемов. 

Операции на лице, щеках, веках подобны художественным аппликациям или инкрустациям перламутром и драгоценными породами дерева, а глазные операции требуют буквально ювелирной работы. Наконец, необычайная сложность брюшной топографии и патологии требует от хирурга не только свойств, знаний и сообразительности архитекторов и инженеров, смелости и решительности полководцев, чувства ответственности юристов и государственных деятелей, высокого технического мастерства ориентировки, безупречной техники шитья и кройки и подлинного искусства при разгадке ребусов и китайских головоломок, каковыми представляются многие случаи кишечных узлообразований и заворотов».

Медицинские инструменты, принадлежавшие святителю Луке

Всеми этими талантами был богато одарен Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий. Он говорил студенту-практиканту Фаддею Накладову, работавшему с ним в Туруханске: «Хирургом нужно родиться. Хирург должен иметь три качества: глаз орла, сердце льва и руки женщины». Быстрота и точность его движений при операции были фантастическими. Доктор В. А. Башу ров из Енисейска вспоминал, как на операции ссыльный профессор рассек брюшную стенку больного таким широким и стремительным жестом, что мелькнула мысль: «Мясник! Зарежет больного!» Епископ Лука заметил, что ассистент волнуется, и посоветовал положиться на него. Операция прошла превосходно, а вечером в гостях у Башурова Войно-Ясенецкий предложил разрезать книжку одним взмахом скальпеля на заданное число листов. Пощупал плотность, проверил остроту скальпеля и сделал разрез – ровно на пять листочков. Этот опыт Валентин Феликсович провел исключительно для того, чтобы убедить недоверчивого коллегу, что его пациенты в руках ссыльного хирурга – в полной безопасности.

Столь же решительно он действовал и в экстремальных ситуациях. Ташкентский врач А.И. Беньяминова вспоминала: однажды возвратился главный врач после всенощной в субботу вечером к себе домой и заметил свет в операционной. Зашел и увидел задыхающегося от крупа юношу и рядом – хирурга А.М. Жолондза, который никак не мог найти у больного трахею. Войно-Ясенецкий быстро облил руки йодом, выхватил инструмент и мгновенно ткнул скальпелем прямо в трахею. Бросил: «Вставляйте трубку!» И, не сказав более ни слова, вышел.

Он сам, как и всякий человек, мог совершать ошибки, и по свидетельству ташкентских коллег, немедленно каялся в них, как на исповеди. Но даже промахи у такого учителя оказывались поучительными. Однажды епископ Лука на операции случайно поранил скальпелем яремную вену. В порез засосало воздух, и ассистенты с ужасом увидели, как волна пузырьков катится по обнаженной внутренней яремной вене, грозя прорваться в жизненно важные органы. Ни одна мышца не дрогнула в лице хирурга. Он мгновенно отсек кусок яремной вены, выпустил воздух и, ни слова не говоря, зашил разрез.

Были случаи, когда оперировал даже на этапе, при помощи слесарных щипцов и перочинного ножа. Швы закреплял женским волосом, в воспоминаниях скупо замечал: «Слава Богу, воспаления никогда не было».

И при этом никто и никогда не слышал от него самовосхваления. Не случайно. «Свое врачебное мастерство считал Лука даром мистическим, предназначенным, в частности, и для утверждения и прославления Бога. Как врач вел он себя в полном соответствии с дарованными ему способностями», – писал М.А. Поповский.

По свидетельствам современников, Валентин Феликсович был весьма строг с коллегами, но никогда не кричал в операционной, не срывался, как многие хирурги, для него было немыслимым оскорбить младшего коллегу. Однако за промахи каждый получал немедленно и по заслугам. Дежурный врач Стекольников вспоминал: он срочно оперировал ночью разрыв селезенки, у пациента началось кровотечение. И хотя молодому хирургу удалось справиться, утром он услышал от главного: «Вы не поняли, откуда это кровотечение. И сейчас не понимаете своей ошибки. Вы поранили хвост поджелудочной железы. Если еще раз это повторится, я лишу Вас права быть ответственным дежурным».

Визитная картонка главного врача Ташкентской городской больницы В.Ф. Войно-Ясенецкого

Его коллега из Ташкента вспоминал, что Войно-Ясенецкий никогда подчиненных и не хвалил. Исключение делалось только для медсестер и санитарок.

Операционная сестра тамбовского эвакогоспиталя № 1106 Людмила Семеновна Лесных вспоминала, как ей пришлось ассистировать владыке Луке на операции. Узнав, что приезжает московское светило хирургии, две медсестры очень волновались, чтобы все приготовить как следует: «Вдруг отворилась дверь, и входит доктор с седой бородой, запомнились сразу его добрые глаза. Он вошел в операционную, сам перекрестился и перекрестил нас всех, обратившись со словами: “Ну что, голубушки, у вас все готово?” Мы были в волнении, зная, что должны были показаться с хорошей стороны приезжему профессору, но его мягкий и тихий голос как-то сразу успокоил и настроил на доверительное расположение во время операции. В то время мы не были привычны к тому, что в операционной была полная тишина, как при Луке. Наши врачи были не сдержанны во время операции, часто ругались, могли не только грубо сказать, поторопить, но и инструмент бросить, если что не так.

После операции, когда мы сняли перчатки, владыка снова нас всех благословил, перекрестив своей рукой, и подошел к нам, медсестрам. “До свидания, спасибо, голубушки. Ваши руки очень хорошо помогают!” – сказав эти слова, он поцеловал наши руки. Для нас это было так неожиданно, не от каждого доктора, да еще в такое время, сестрам оказывалось такое почтение».

Санитарке Александре Павловне Левиной, работавшей с ним в ссылке, в больнице Большой Мурты, он отдал для детей виноград, который ему прислала из Ташкента дочь, а они такого фрукта и не видели никогда. Святитель очень ценил ее работу и потребовал вернуть ее, когда ему поставили другую санитарку

Безмездный врач

Всю свою жизнь Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий, святитель Лука, принимал больных бесплатно. Это было послушание, которое он принял с самого начала своей медицинской деятельности и не изменял ему ни при каких обстоятельствах. В этом он следовал великой духовной традиции российской медицины, начавшейся еще с безмездного врача преподобного Агапита, одного из первых насельников Киево-Печерской Лавры, который подражал в лечении больных Самому Господу Иисусу Христу, исцелявшему наложением рук самых безнадежных больных. Те врачи, которые шли по этому пути, понимали, что они несут настоящий духовный подвиг, и потому те, кто «претерпел до конца», не изменили этому высокому назначению, сподобились удивительных Божественных даров и в своей профессии, и в духовной жизни.

Конечно, работая земским врачом, В.Ф. Войно-Ясенецкий получал жалованье, весьма небольшое, которого не хватало на семью с четырьмя детьми, а он мог часть семейных денег потратить на оборудование для больницы, купить микроскоп или научную литературу. За частную практику денег он не брал никогда, несмотря на то что семья жила на грани бедности, даже на одежду порой денег не хватало. В 1914 году он пишет жене: «Порче настроения помогает и пальто мое, которое как-то вдруг все больше стало расползаться и вытираться и постоянно напоминает мне, что у нас и гроша за душой нет. Товарищи по университету, которых я встречаю, все отлично одеты и все недовольны, что мало у них частной практики: всего на 250–300 рублей в месяц». Анна Васильевна несла крест безмездного врачевания своего мужа молча, с достоинством, без упреков и жалоб, несмотря на то что четверо детей были на ее руках – их быт, образование, развитие. Она сама хорошо шила и таким образом экономила. На кресте, установленном на могиле жены, будущий святитель Лука написал: «Чистая сердцем, алчущая и жаждущая правды». Это более всего он ценил в своей жене.



Сыновья святителя Луки в Ташкенте

Его коллега М.З. Лейтман вспоминал голодное время в Ташкенте: «Семья Войно-Ясенецких бедствовала потому, что доктор, принимая больных, никогда не принимал подношений. Жена его умоляла хоть что-нибудь приносить в дом (деньги в 1918–1919 годах потеряли всякую ценность). Ведь надо было кормить детей. Но он отказывался от всех гонораров».

В Енисейске Валентин Феликсович очень удивил заведующего больницей, когда пришел к нему и представился профессором Ташкентского университета, «в монашестве имя мое Лука», и попросил разрешить ему оперировать – не зарплату получать, не служить, а только оперировать. Доктор сначала даже задумался: не сумасшедший ли перед ним?

Святитель Лука не только не отказывал во врачебной помощи самым сирым и убогим, а напротив – сам их искал. В Ташкенте у него была специальная помощница Шура Кожушко, хорошо знавшая узбекский язык. Она находила лежачих одиноких больных, которым Войно-Ясенецкий мог оказать врачебную помощь, а Шура переводила ему их слова. Святитель Лука лечил людей других национальностей, другой веры. В Симферополе к нему обратились представители еврейской общины, которые хотели лечиться у него, но не знали, согласится ли православный архиепископ. Святитель Лука дал свое согласие.

Известен всего один случай, когда больной ушел от него, не получив врачебной помощи. В Енисейске Войно-Ясенецкий заявил поранившемуся милиционеру: «Я коммунистов лечить не стану. Я исцеляю с помощью Господа нашего Иисуса Христа, а Вы в Него не верите».

Однажды в Симферополе супруга успешно прооперированного пациента, непременно хотела отблагодарить его и не уходила, постоянно повторяя: «Чем мы Вам обязаны?» Тогда святитель довольно резко ответил ей: «Вы обязаны мне досвиданием», – и сам вышел. Даже в годы голода, войны, смуты, когда его хотели отблагодарить продуктами, – он отказывался от таких даров, смиренно принимая скудную пищу, посланную Богом.

В этом была глубоко принципиальная позиция: его работа – не способ заработка, не нечто, дающее положение в обществе, или в науке, или подпитывающее ощущение собственной значимости, это – служение людям. Когда-то великий врач М.Я. Мудров написал о призвании медика: «Кто не хочет идти сим многотрудным путем, кто… упал, в оное препнувшись, тот оставь заблаговременно священные места сии и возвратись восвояси…»

Сострадание к пациентам

«Для хирурга не должно быть “случая”, а только живой, страдающий человек», – говорил хирург-святитель. В самом деле, пометки о характере и жизненных обстоятельствах пациентов встречаются во всех медицинских трудах В.Ф. Войно-Ясенецкого и особенно в его знаменитой монографии «Очерки гнойной хирургии», которая производит на читателя впечатление не только научного труда, но и задушевного разговора с мудрым доктором, всегда готовым помочь. Причем он не делал различия между крестьянами, мещанами, дворянами или совсем бесприютными людьми, теми, кого общество в те годы относило к отверженным.

Так, в «Отчетах о деятельности Переславской земской больницы» он постоянно указывал на то, что ему не хватает отделения для венерических больных: «Для венерических больных… на весь уезд нет ни одной кровати. Тяжкое сознание своей беспомощности, своей ответственности приходится испытывать нам, врачам, давая на дом ртутные втирания покрытому заразительными мокнущими папулами невежественному больному, которого так важно, так необходимо изолировать, которого так быстро и верно можно было бы вылечить внутривенным вливанием сальварсана… Это надо изменить, в таком положении нельзя оставлять имевших несчастье заболеть сифилисом…».

Он также считал необходимым присоединить к больнице отделение для родильниц. В то время большинство женщин рожали дома, более состоятельные люди могли пригласить на дом повивальную бабку или врача. Дома рожала и жена Валентина Феликсовича. Поэтому здесь речь шла о женщинах, которые были вынуждены скрывать свою беременность или находились в таких условиях, где не было предусмотрено даже самой примитивной акушерской помощи. В отношении к людям, обществом отверженным, будущий святитель намного опережал свое время. Порой его слова звучат как евангельское напоминание: «Нельзя отказать в приеме беременной арестантке, городской прислуге, безприютной городской жительнице, прохожей женщине».

Он не только оказывал своим пациентам медицинскую помощь, но и в тяжелые годы, например во время гражданской войны, буквально спасал жизнь. В Ташкенте во время мятежа Туркестанского полка против советской власти он добросовестно лечил раненых красноармейцев, поступавших в хирургическое отделение городской больницы, но помог и раненному в грудь и голову казачьему есаулу Комарчеву. Сделал ему несколько операций по извлечению осколков, прятал у себя дома, а потом помог выбраться из Ташкента. Случай с есаулом стал известен, и на хирурга Войно-Ясенецкого донесли, он едва не попал под расстрел. По Божией милости будущий святитель остался жив, но на его жену Анну Васильевну, больную туберкулезом, это произвело такое впечатление, что ее состояние вскоре ухудшилось, и она угасла за несколько дней. Валентин Феликсович сам сидел у постели умирающей, делал ей обезболивающее, читал по ее просьбе Новый Завет. Но этой пациентке он помочь не смог…

И тогда, и позднее доктор считал, что бороться за жизнь больного нужно до конца. Ни при каких обстоятельствах врач не должен изменять этому правилу.

«Ночь ли, день ли воскресный, находится ли врач в очередном отпуске или болеет, – ничто не освобождает его от обязанности явиться немедленно в отделение, если это необходимо для спасения пациента. Этот строго заведенный порядок профессор и сам выполняет без малейшего ропота. Какой бы ни был церковный праздник, – вспоминает доктор Левитанус, – какую бы службу ни служил он в церкви, но если дежурный присылает шофера с запиской о том, что нужна профессорская консультация, Войно тут же поручает литургию другому священнику и незамедлительно выезжает к своим больным».

Его невестка Мария Кузьминична рассказывала, как в Ташкенте доктор Федермессер однажды, докладывая о смерти больного с абсцессом, добавила: «Он все равно был обречен». И тут разразилась буря. Величественный и невозмутимый Войно-Ясенецкий буквально взревел: «Вы не имели никакого права останавливать борьбу за жизнь больного!.. Даже думать о неудаче не имели права! Только делать все, что нужно!»

Сам он без раздумья брался оперировать пациентов, которые, по общему мнению, были обречены, – и иногда удавалось спасти еще одну жизнь.

Случаи гибели больных после операции, неизбежные для каждого хирурга, будущий святитель переживал чрезвычайно тяжело. Акушер-гинеколог Антонина Алексеевна Шорохова, работавшая в Ташкенте в дореволюционные годы с В.Ф. Войно-Ясенецким, вспоминала: «Валентин Феликсович болел душой за каждую свою неудачу. Однажды, задержавшись на работе, когда все врачи уже покинули больницу, я зашла зачем-то в предоперационную хирургического отделения. Внезапно из открытой двери операционном до меня донесся “загробный” голос: “Вот хирург, который не знает смертей. А у меня сегодня второй…” Я обернулась на голос и увидела Валентина Феликсовича, который пристально и грустно глядел на меня. Поразила его угнетенная поза: он стоял, согнувшись и упираясь руками в край операционного стола. На столе лежал больной, умерший во время операции…»

Он был человеком чрезвычайно требовательным к себе. Минна Григорьевна Нежанская, медсестра Ташкентской городской больницы, сказала встречавшемуся с ней М.А. Поповскому: «В делах, требовавших нравственного решения, Валентин Феликсович вел себя так, будто вокруг никого не было. Он всегда стоял перед своей совестью один. И суд, которым он судил себя, был строже любого трибунала».

Почему же коллеги иногда считали профессора жестким человеком? Валентин Феликсович, великолепный диагност, нередко говорил неизлечимому больному, сколько дней ему осталось жить. В тяжелых случаях владыка Лука не скрывал от своих хирургических больных возможность неблагоприятного исхода. Как православный христианин, намного опередив развитие биоэтики, он утверждал всегда, что больной должен знать об этом, чтобы достойно подготовиться к смерти, исповедоваться, принять причастие. В то же время он советовал молодым коллегам: «Приступая к операции, надо иметь в виду… человек в смертельной тоске и страхе, сердце у него трепещет не только в прямом, но и в переносном смысле…»

Иногда суровый прогноз не сбывался. М.А. Поповский записал рассказ печника из селения Большая Мурта в Красноярском крае Ивана Яковлевича Автушко, у которого на четвертый день войны случилось прободение язвы. Печник сам прошел три километра до больницы и с болями лег на крыльце, не решаясь рано утром беспокоить главного врача. В восемь часов вышел из рощи старик с белой бородой (Автушко так и не узнал, кто это был, называл доктора «старик-старичок» и вспоминал, что он утром всегда в роще молился, поставив иконку на пень). Хирург осмотрел его и сказал, «как филин буркнул»: «Такого одного из тысячи удается спасти. Ты погиб». Но все же стал оперировать, сделав спинномозговую анестезию, потому что печник вспоминал, что все видел: как живот резал, как кишки вынимал… «Спасибо этому старику, спас он меня. Жизнь он мне установил. Хотел я его подкормить маленько. Старик этот здесь голодовал». Автушко всю жизнь жалел, что не купил «старику-старичку» десяток яиц, чтобы подкормить его.

Врач благословенный

Владыка Лука несомненно сознавал, что дар его от Бога. Еще в самом начале своей деятельности, до принятия сана, он потребовал повесить в операционной икону и отказывался оперировать, когда ее убрали.

Все трудные, виртуозно исполненные операции, закончившиеся успешно, невозможно объяснить только врачебным искусством хирурга.

А в последние годы, в крымский период, многие случаи, когда он исцелял пациентов без операции, никакими рациональными причинами не объяснить. Его внучатый племянник Николай Николаевич Сидоркин, живший с владыкой в Крыму с 1946 по 1961 год, рассказал: «Мамочка заболела, у нее нашли опухоль груди, сказали, что саркома. И мама очень готовилась к концу, но приехала к нам. Дедушка осмотрел ее, прощупал и сказал, что ничего там нет. И в самом деле, оказалось, что ничего. Потом она говорила: “Как хорошо – жить! Счастье уже просто дышать”».



Последние четыре года жизни святитель мог видеть уже только внутренним взором

Когда святитель Лука уже плохо видел и не мог оперировать, неизлечимые больные часто просили его хотя бы присутствовать на операции. Одного из них он спросил: «Веришь ли ты в Бога?» – «Верю, Владыка, но в Церковь не хожу». – «Молись, благословляю тебя и отстраняю от операции. Пятнадцать лет не будешь иметь никакой болезни». В последние годы он исцелял одним благословением, так одной женщине сказал: «Вот вам лекарство: во имя Отца и Сына и Святаго Духа!»

И сегодня святитель Лука продолжает исцелять больных.

Еще до его канонизации, в 1991 году, в Симферополе Жанна Рубеновна Похильченко, беженка из Баку, находившаяся в тяжелом положении, пришла на могилу святителя помолиться о здоровье своей дочери, болевшей желтухой (болезнью Боткина), прося о помощи и заступничестве. Вскоре девочка выздоровела, а проблемы разрешились по молитвам святителя Луки.

Галина Криворучко с больной дочерью Ириной, у которой был не проходящий нарыв на копчике, участвовала в перенесении мощей и молилась святителю, чтобы он сам прооперировал дочь. Когда на следующий день они вернулись в Феодосию домой, то обнаружили, что нарыв вскрыт и прочищен, а лечащий врач был удивлен, не обнаружив даже его следов на прежнем месте.

В 1998 году уроженку Симферополя Надежду Семеновну Ревякину с очень сложным переломом ноги положили в больницу, назначили операцию. Женщина очень боялась операции и молилась святителю Луке. Вечером накануне операции она почувствовала осторожные движения на месте, где выпирала кость, и сказала соседям, что с ногой что-то происходит. Ночью она проснулась от того, что самопроизвольно дернулась нога. Утром ей сделали рентген, и доктор сказал, что операцию можно не делать.

12-летний мальчик из Греции получил при падении с дерева множество переломов, врачи сказали, что нужно несколько операций. Его родители молились святителю Луке перед иконой с частицей мощей, и позже рентген показал, что переломы исчезли.

В Греции очень чтят святителя Луку, ему посвящено более тридцати храмов. Во многих храмах Греции каждую неделю совершается молебен святителю Луке. Дни его памяти отмечают с особой торжественностью при стечении огромного количества верующих. Каждый год в течение лета многие греческие приходы организуют паломнические поездки в Крым, а в день памяти святого, 11 июня, около 200–300 паломников прибывают спецрейсом из Греции в Симферополь. Серебряная рака в Троицком соборе Симферополя – дар христиан Греции, она была изготовлена и доставлена самолетом в Крым в 2001 году специально к торжествам по случаю 40-летия со дня преставления святителя Луки.

В монастыре Преображения Господня Сагмата трудами и заботами архиепископа Нектария созданы часовня и музей святителя Луки. В этой небольшой часовне, построенной в 2004 году, хранятся митра и другие предметы его облачения, личные хирургические инструменты, документы. Архиепископ Нектарий уже много лет записывает рассказы паломников о чудесной помощи святого разным людям, где бы они ни жили – в Греции, России, в других странах Европы, в Турции.

По словам архиепископа Нектария, в 2003 году в одну из городских больниц Афин с признаками сильнейшего отравления была доставлена мусульманская семья: муж, жена и маленький ребенок. Их привезли слишком поздно – яд уже проник глубоко, так что смерть была неизбежна. Так получилось, что у греческого врача, человека горячей веры и почитателя святителя Луки, была при себе частица мощей архиепископа-хирурга, он долго молился, пока больные не почувствовали себя значительно лучше.

Широко известен случай с юным пианистом Назаром Стадниченко, который чуть не лишился пальцев на руке. Мама Назара молилась святому Луке об исцелении сына, и у мальчика выросли новые фаланги пальцев, он снова смог играть.

У мужа правнучки святителя Луки Татьяны Войно-Ясенецкой Сергея несколько лет назад после тяжелой формы туберкулеза полностью восстановилось легкое. Татьяна рассказывала также о чудесном спасении мальчика, случайно выпившего большую дозу отравляющего вещества. 10 миллилитров – это смерть, а мальчик выпил более 100 миллилитров. Татьяна, врач-реаниматолог, боролась за жизнь своего пациента и горячо просила прадедушку помочь ей спасти его. Мальчик выжил.

При пострижении в монашество Валентин Феликсович принял имя евангелиста и апостола Луки, одного из самых верных спутников апостола Павла. В Послании к Колоссянам апостол Павел называет его «врачом возлюбленным». Таким врачом, возлюбленным Самим Господом, был и остается святитель Лука. Он сам сознавал, какими дарами наделил его Господь и в одном письме так же назвал себя: «Пишет Вам Лука, врач возлюбленный».

Святитель Лука – пастырь Божий

В тайну святости проникнуть нельзя, можно только благоговейно прикоснуться к ней.
Поэтому так нелегко рассказать, каким пастырем был святитель Лука, ведь именно с пастырства начался его путь святого.



Архиепископ Лука Крымский

С другой стороны, в жизни святителя все так, как будто он сознательно «строил» ее как житие. И описывая его пастырский путь, лучше всего вспомнить акафист святителю Луке.

«Подобен апостолам быв… по слову Христову оставиша вся и по Нем идоша…»

Как человек становится святым? Митрополит Антоний Сурожский говорил в проповеди 1 августа 1982 года: «На поставленный ему однажды вопрос о том, что отличает погибающего грешника от спасающегося праведника или от святого, преподобный Серафим ответил: только решимость… Спасение наше – в нашей воле, в нашей твердости, в непоколебимости нашей решимости быть Божиими до конца».

Вспомним самых первых святых – апостолов Петра и Андрея. Они были простые рыбаки, ловили рыбу, надеялись на удачу, сетовали на бедность и так жили. Но вот мимо них прошел Христос, как скупо говорится в Евангелии от Матфея: «Проходя же близ моря Галилейского, Он увидел двух братьев… закидывающих сети… и говорит им: идите за Мною… И они тотчас, оставив сети, последовали за Ним»[2]. Бросили свое дело, надежды, семьи и никогда не вернулись назад – стали учениками Христа. В сущности, нечто подобное происходит и с каждым святым, только не у всех переломная точка указана так ясно.

У главного врача Ташкентской горбольницы Войно-Ясенецкого обращение на пастырский путь было не менее резким и бесповоротным. И по-настоящему смелым. Попробуем представить, что происходило в Ташкенте в 1920-е годы. Марк Поповский писал: «По всему Туркестану разыскивали тех, кто имел отношение к прежнему строю… Для “бывших” не было оправданий. Их расстреливали без суда. Комиссар одного из полков Красной армии в Ташкенте похвалялся: “Я здесь числюсь Малютой Скуратовым. И веду себя как Малюта Скуратов”».

Конечно, к числу «бывших» принадлежали все верующие и в первую очередь пастыри Церкви. В инструкции ВЧК, принятой 1 декабря 1918 года, уездные ЧК должны были поддерживать связь с «надежными партийными товарищами, которые дают им сведения о контрреволюционной агитации кулаков, попов и прочих белогвардейцев, пристроившихся в деревнях». Вот что писал Ф.Э. Дзержинский, председатель ВЧК, своему сотруднику М.Я. Лацису в декабре 1920 года: «…Мое мнение: церковь разваливается, этому нам надо помочь, но никоим образом не возрождать ее в обновленной форме. Поэтому церковную политику должна вести ВЧК… Лавировать может только ВЧК для единственной цели разложения попов». В ответ в 1920 году архиереи, покинувшие Россию, образовали в Константинополе Высшее церковное управление за границей, а в 1921-м – созвали первый Всезарубежный русский церковный собор.

Что же делал в это время профессор Войно-Ясенецкий? Он начал посещать собрания церковного братства и, как сам писал, «часто бывал на этих собраниях и нередко проводил серьезные беседы на темы Священного Писания». Уже тогда его дар проповедника был замечен.

Вскоре на церковном съезде он произнес пламенную речь в защиту Церкви. Святитель Лука писал: «Когда возникла недоброй памяти “Живая Церковь”, то, как известно, везде и всюду на епархиальных съездах духовенства и мирян обсуждалась деятельность епископов и некоторых из них смещали с кафедр. Так, “суд” над епископом Ташкентским и Туркменским происходил в Ташкенте в большой певческой комнате, очень близко от кафедрального собора. На нем присутствовал и я, в качестве гостя, и по какому-то очень важному вопросу выступил с продолжительной, горячей речью…»

После этого и состоялся его разговор с епископом Ташкентским и Туркестанским Иннокентием, во время которого владыка сказал: «Доктор, Вам надо быть священником!» И так же, как первые апостолы, не сомневаясь, бросили все и пошли за Христом, профессор Войно-Ясенецкий с готовностью ответил: «Хорошо, владыко! Буду священником, если это угодно Богу!»



Отец Валентин, 1921 г.

В начале февраля в больничном коридоре появился высокий худой священник в черной рясе, с крестом на груди, в котором сотрудники узнали главного хирурга. Он прошел в операционную, облачился в белый халат, стал мыть руки, и как вспоминала одна из медсестер, «никто в отделении не улыбнулся, никто не посмел задать вопросы, не имеющие отношения к больничным делам. И сам он не спешил объясняться. Только ассистенту, обратившемуся к нему по имени-отчеству, он ответил глуховатым, спокойным голосом, что Валентина Феликсовича больше нет, а есть священник отец Валентин». И далее отец Валентин жил в соответствии с этим духовным званием, взвалив на свои плечи всю меру ответственности, связанной с ним, как крест Христов.

Очень скоро он принял монашество с именем Лука, стал епископом. И, как истинный монах, отказался от всего земного. Он оставил своих детей на руках операционной сестры Софьи Сергеевны Белецкой.



Храм прп. Сергия Радонежского в Ташкенте, где служил епископ Лука (снесен в 1930-е гг.)

Святитель писал, что принял это как волю Божию: «Я читал сто двенадцатый псалом, начало которого поется при встрече архиерея в храме… и последние слова псалма поразили и потрясли меня, ибо я с совершенной несомненностью воспринял их как слова Самого Бога, обращенные ко мне: “Неплодную вселяет в дом матерью, радующеюся о детях”. Господу Богу было ведомо, какой тяжелый тернистый путь ждет меня, и тотчас после смерти матери моих детей Он Сам позаботился о них…»



Епископ Лука в Ташкенте, середина 1920-х годов

Принимая священство, монашество, потом епископский сан, профессор Войно-Ясенецкий прекрасно сознавал, что отказывается не только от семейной жизни, но от научной карьеры, материального благополучия, а также от личной свободы, кладет свою жизнь на алтарь, как жертву Богу.

«За имя Христово гонение претерпевый…»

19 февраля 1922 года Ленин писал в секретном письме членам Политбюро: «Теперь, когда в голодных местах едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи, трупов, мы можем и потому должны произвести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией, не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления». 23 февраля 1922 года был подписан декрет об изъятия церковных ценностей. В стране начался откровенный террор в отношении Церкви. Многие верующие восприняли происходящее как начало апокалипсиса, ведь «изъятию» подлежали не только каменные храмы и золотая утварь, но и члены Церкви. В мае взяли под стражу Патриарха Тихона, в июле в Петрограде расстреляли священномученика митрополита Вениамина и десять священников, их обвинили в сопротивлении указу о церковных ценностях. В марте 1923 года был расстрелян глава Католической Церкви в России. Была организована «Живая Церковь», с помощью которой чекисты пытались произвести раскол в церковной среде.

А что же будущий святитель Лука? Он продолжил путь, нимало не отклоняясь от своего высокого назначения.

«Архиереем я стал 18/31 мая 1923 года… Когда сообщили об этой хиротонии Святейшему Патриарху Тихону, то он, ни на минуту не задумываясь, утвердил и признал ее законной…



Патриарх Тихон

На воскресенье, 21 мая, день памяти равноапостольных Константина и Елены, я назначил свою первую архиерейскую службу. Преосвященный Иннокентий уехал. Все священники кафедрального собора разбежались как крысы с тонущего корабля, и свою первую воскресную всенощную и Литургию я мог служить только с одним протоиереем Михаилом Андреевым».

Руководители Туркестанского ОГПУ [3] срочно запросили у московского начальства разрешение на проведение репрессивных действий в отношении епископа Луки, которые начались с публичной дискредитации В.Ф. Войно-Ясенецкого в прессе. Обновленцы пустили слух о неканоничности посвящения отца Валентина во епископа, а журналист Горин состряпал грязный пасквиль «Воровской епископ Лука», опубликованный 6 июня 1923 года в официальном органе ВКП(б), в газете «Туркестанская правда». 10 июня 1923 года епископ Лука был арестован. Сам он отнесся к этому событию как к началу своего крестного пути: «Я спокойно отслужил вторую воскресную всенощную. Вернувшись домой, я читал правило ко причащению Святых Тайн. В 11 часов вечера – стук в наружную дверь, обыск и первый мой арест. Я простился с детьми и Софией Сергеевной и в первый раз вошел в “черный ворон”, как называли автомобиль ГПУ. Так положено было начало одиннадцати годам моих тюрем и ссылок».

«Радуйся, раскольников обличителю…»

Через 10 дней после ареста в тюремной камере епископ Лука написал завещание своей пастве, в котором были такие слова: «Завещаю вам: неколебимо стоять на том пути, на который я поставил вас. Подчиняться силе, если будут отбирать от вас храмы и отдавать их в распоряжение дикого вепря, попущением Божиим вознесшегося на горнем месте соборного храма нашего… Идти в храмы, где служат достойные иереи, вепрю не подчинившиеся. Если и всеми храмами завладеет вепрь, считать себя отлученным Богом от храмов и ввергнутым в голод слышания слова Божия… Против власти, поставленной нам Богом по грехам нашим, никак нимало не восставать, и во всем ей смиренно повиноваться… Отступающим от него и входящим с вепрем в молитвенное общение угрожаю гневом и осуждением Божиим».

Несгибаемость, удивительное мужество, решимость были присущи святителю всю жизнь и помогали высоко нести подвиг исповедничества. Марк Поповский писал: когда волна обновленчества докатилась до Ташкента, то как о скалу разбилась о ташкентского епископа. Он запретил своим прихожанам посещать обновленческие церкви – и они не смели ослушаться. Храмы живоцерковников опустели.

Уже в Тамбове, после возвращения из ссылки, святитель в день Торжества Православия привел в церковь священника-обновленца, который хотел вернуться в Православную Церковь, и велел ему публично покаяться перед народом в грехе раскола. Многие обновленцы стали роптать и говорить, что гонимы были они. На это святитель ответил: «На вас, обновленцев, было не гонение, а выражение презрения народа. Гонимы были мы, староцерковники, от власти, так как архиереев, не пожелавших занять “живоцерковные” кафедры, ссылали, храмы, которые не хотели подчиняться “живоцерковному” правлению, закрывали или передавали обновленцам. Обновленческие священники и епископы были агентами. Доказательством этого служит то, что у одного обновленческого священника по изгнании из храма в ящике нашли список староцерковных служителей для ареста их. В этом списке первым был я».

«Гонимый из града в град и клеветы терпя…»

В Сибири, за полярным кругом, всюду, куда забрасывала его судьба, святитель Лука продолжал свое церковное служение, а его врачебное призвание – единственное, что осталось от прошлой жизни – также служило Господу, привлекая к Нему сердца людей.



Епископ Лука в Сибири

Он помнил: «Блаженны изгнанные правды ради», и безропотно переносил заточение и изгнание за Святую Церковь Христову.

Во время ссылки в Туруханском крае епископ-врач Лука (Войно-Ясенецкий) оказывал врачебную помощь больным, а в воскресные и праздничные дни служил и проповедовал в церкви закрытого мужского монастыря в селе Монастырском. «В Туруханске был закрытый мужской монастырь, – вспоминал епископ Лука, – в котором все богослужения совершались стариком священником. Он подчинялся красноярскому живоцерковному архиерею, и мне надо было обратить его и всю туруханскую паству на путь верности древнему Православию. Я легко достиг этого проповедью о грехе великом церковного раскола: священник принес покаяние перед народом, и я мог бывать на церковных службах».

Богослужения и проповеди епископа Луки стали поводом для нового ареста и обвинения в антисоветской деятельности, для новой ссылки – на Ледовитый океан.

Провожали любимого епископа не только жители города, но и прихожане из дальних мест Туру ханского края. В благодарность они соорудили ему возок, крытый коврами, хотя по енисейскому зимнику обычно передвигались в открытых нартах. Святитель вспоминал: «Настал долгожданный день отъезда… Я должен был ехать мимо монастырской церкви, стоявшей на выезде из Туруханска, в которой я много проповедовал и иногда даже жил. У церкви меня встретил священник с крестом и большая толпа народа. Священник рассказал мне о необыкновенном событии: по окончании литургии в день моего отъезда вместе со старостой он потушил в церкви все свечи, но когда, собираясь провожать меня, вошел в церковь, внезапно загорелась одна свеча в паникадиле, с минуту померцала и потухла. Так проводила меня любимая мною церковь из Туруханска в Красноярск… Тяжкий путь по Енисею был светлым архиерейским путем, о котором при отходе последнего парохода предсказал мне Сам Бог словами псалма тридцать первого: “Вразумлю тя и наставлю тя на путь сей”. Мой путь по Енисею был поистине архиерейским путем, ибо на всех тех остановках, в которых были приписные церкви и даже действующие, меня встречали колокольным звоном, и я служил молебны и проповедовал. А с самых дальних времен архиерея в этих местах не видали».

«И близ смерти быв, рукою Божию сохранен…»

Не все испытания давались святителю легко: он, как и всякий человек, терпел искушения, но Господь не оставлял своего избранника. «Я впал в уныние, – вспоминал святитель, – и однажды, в алтаре зимней церкви, которая сообщалась дверью с летней церковью, со слезами молился пред запрестольным образом Господа Иисуса Христа. В этой молитве, очевидно, был и ропот против Господа Иисуса… И вдруг я увидел, что изображенный на образе Иисус Христос резко отвернул Свой пречистый лик от меня. Я пришел в ужас и отчаяние и не смел больше смотреть на икону». Епископ снова стал читать Апостол, и в его строках увидел обещание об освобождении…

Были и другие чудесные знаки, которыми Господь укреплял Своего избранника. В Енисейске однажды перед литургией он увидел в комнате престарелого монаха Христофора, прибывшего из Красноярска, потому что «народ не хочет иметь общения с неверными священниками и решил послать его в город Минусинск, верст за триста к югу от Красноярска, где жил православный епископ». Монах признался, что как будто неведомая сила влекла его в Енисейск. Увидев вошедшего в комнату епископа Луку, старик буквально остолбенел. Святитель вспоминал: «“А почему же ты так остолбенел, увидев меня?” – спросил я его. “Как было мне не остолбенеть?! – ответил он. – Десять лет тому назад я видел сон, который как сейчас помню. Мне снилось, что я в Божием храме и неведомый мне архиерей полагает меня во иеромонаха. Сейчас, когда Вы вошли, я увидел этого архиерея!” Монах сделал мне земной поклон, и за литургией я рукоположил его в иеромонаха».

Немало сомнений и исканий было в жизни святителя. Когда его оклеветали патриаршему местоблюстителю Сергию в 1927 году, он попросился на покои и оставил на время архиерейское служение. А после обрушившихся на него несчастий – аварии, в которую попал сын, болезни глаз – случилось чудесное событие. «Я стоял в алтаре. Когда приблизилось время чтения Евангелия, я вдруг почувствовал какое-то непонятное, очень быстро нараставшее волнение, которое достигло огромной силы, когда я услышал чтение: “Симоне Ионин, любиши ли Мя пане сих?… Паси овцы Моя…” — я воспринял с несказанным трепетом и волнением, как обращение не к Петру, а прямо ко мне. Я дрожал всем телом, не мог дождаться конца всенощной… Еще в течение двух-трех месяцев, всякий раз, когда я вспоминал о пережитом, при чтении одиннадцатого Евангелия, я снова дрожал, градом лились слезы из глаз».

«Пастырю добрый, душу свою готовый положить за овцы своя…»

Святитель Лука всегда пламенно служил Богу и людям. В 1930-е годы он сознательно готовил себя к мученическому венцу. «Весной 1930 года стало известно, что и Сергиевская церковь предназначена к разрушению. Я не мог стерпеть этого, и когда был назначен страшный день закрытия, я принял твердое решение: отслужить в этот день литургию и после нее, когда будут должны явиться враги Божии, запереть церковные двери, сложить грудой на средине церкви все крупнейшие деревянные иконы, облить их бензином, в архиерейской мантии взойти на них, поджечь бензин спичкой и сгореть на костре… Я думал, что мое самосожжение устрашит и вразумит врагов Божиих и остановит разрушение храмов. Однако Богу было угодно, чтобы я не погиб в самом начале моего архиерейского служения: закрытие церкви было отложено… в тот же день меня арестовали. В своей знаменитой пасхальной проповеди Иоанн Златоуст говорит, что Бог не только “дела приемлет”, но и “намерения целует”. За мое намерение принять смерть мученическую да простит мне Господь Бог множество грехов моих!»

Четыре раза святителя арестовывали за антисоветскую деятельность. Однажды ему пытались приписать даже уголовное дело, пособничество убийце, когда он, пытаясь помочь своей прихожанке, жене профессора Михайловского, написал справку, что ее муж психически болен, что было правдой. Справку должен был дать психиатр, профессор-хирург Войно-Ясенецкий не имел права этого делать, но он готов был «жизнь положить за други своя». Марк Поповский писал, как советская идеологическая машина попыталась воспользоваться этим случаем и замарать честное имя хирурга-архиепископа. По материалам этого дела были написаны роман «Грань» Михаила Борисоглебского и пьеса Константина Тренева «Опыт», поставленная в театре Завадского, а затем пьеса Бориса Лавренева «Мы будем жить!». В них епископ Лука, конечно, под вымышленными именами, выступал в роли антигероя, душителя науки, исчадия ада и разговаривал на церковнославянском языке. У святителя Луки, к счастью, не было времени читать подобные измышления. Благодарность же верующих людей и спасенных пациентов сопровождала его всю жизнь.

«Исцеляя недуги и раны вождей и воинов отечества земного, непамятозлобием и любовию удивляя всех творящих ти напасти…»

Когда началась война, политзаключенный епископ Лука сразу послал телеграмму на имя председателя Президиума Верховного Совета М.И. Калинина: «Я, епископ Лука, профессор Войно-Ясенецкий, отбываю ссылку в поселке Большая Мурта Красноярского края. Являясь специалистом по гнойной хирургии, могу оказать помощь воинам в условиях фронта или тыла, там, где будет мне доверено. Прошу ссылку мою прервать и направить в госпиталь. По окончании войны готов вернуться в ссылку. Епископ Лука».



Епископ Лука с персоналом эвакогоспиталя в Красноярске

И в июле святителя назначили главным хирургом эвакогоспиталя в Красноярске, где он сразу взвалил на себя нечеловеческую нагрузку. В декабре 1942 года он писал: «…Уже четыре недели я не работаю вследствие очень тяжелого переутомления, главным образом мозгового. Три недели пролежал в больнице крайкома, теперь лежу у себя на квартире. Врачи говорят, что по выздоровлении я не должен работать больше четырех часов и не делать больше двух операций. А до сих пор я работал до восьмидевяти часов и делал четыре-пять операций…»

В эти дни в его жизни случилась огромная радость: «Священный Синод при Местоблюстителе Патриаршего престола митрополите Сергии приравнял мое лечение раненых к доблестному архиерейскому служению и возвел меня в сан архиепископа». Своему старшему сыну, который гордился отцом как врачом и ученым и не понимал его служения Церкви, святитель Лука писал: «Помни, Миша, мое монашество с его обетами, мой сан, мое служение Богу для меня величайшая святыня и первейший долг… А в служении Богу вся моя радость, вся моя жизнь, ибо глубока моя вера… Однако и врачебной, и научной работы я не намерен оставлять… Даже если бы не изменилось столь существенно положение Церкви, если бы не защищала меня моя высокая научная ценность, я не поколебался бы снова вступить на путь активного служения Церкви. Ибо вы, мои дети, не нуждаетесь в моей помощи, а к тюрьме и ссылкам я привык и не боюсь их… О, если бы ты знал, как туп и ограничен атеизм, как живо и реально общение с Богом любящих Его…»

«Архипастырский подвиг совершая в земле тамбовской… многими труды храмы обновляя и созидая…»

Архиепископ Лука приехал в Тамбов в феврале 1944 года. По воспоминаниям жителей города, записанным Марком Поповским: «Он служил… и обратился к верующим: “После долгого духовного голода мы можем снова собираться и благодарить Бога…” Потом благословил каждого человека в храме. Теперь этого не увидишь. Не только епископы, но и священники порознь прихожан не благословляют».

«Сначала не было у него облачения для службы… Прислали ему облачение перед Великим Постом», – рассказывали прихожане. Архиерей жил очень скромно, но никогда не жаловался. В его комнате были только книги: свою библиотеку ему оставила монахиня Любовь, из рода князей Ширинских-Шахматовых.



Старый Тамбов

В марте 1944 года архиепископ Лука написал обращение ко всем православным христианам Тамбовской области, призывая всех взяться «за великое и трудное дело восстановления церкви тамбовской и жизни ее». Послание было расценено властями как проявление самостоятельности и независимости. Ему запретили служения на дому у верующих, объявив их незаконными. Под давлением Совета по делам религии патриарх дал письменные указания архиепископу Луке умерить свою активность.

Несмотря на это, архиепископ, пользовавшийся большим авторитетом в городе как врач-хирург, постоянно вел переговоры с уполномоченным Совета по делам РПЦ об открытии второго собора – большого, двухэтажного. Ему все время обещали это сделать. Как-то председатель облисполкома пригласил его к себе и спросил, чем его можно премировать за работу в госпитале.

– Откройте городской собор, – немедленно отозвался владыка Лука.
– Ну нет, собора Вам никогда не видать!
– А другого от Вас мне ничего не нужно.

Какой наивностью, святой простотой надо было обладать, чтобы в 1945 году просить открыть для богослужения сохранившийся в Тамбове собор у людей, разрушивших десятки тысяч церквей по всей стране, преследовавших Церковь уже тридцать лет!

Похожий случай произошел в 1937 году, когда святитель Лука работал в Ташкенте. В горах возле Душанбе, в то время Сталинабада, в альпинистском отряде от приступа аппендицита слег Горбунов, личный секретарь Ленина, видный партиец. Местный хирург сделал операцию, но занес в рану анаэробную инфекцию, Горбунову становилось все хуже. Было ясно, что в случае его смерти произойдет смена местной власти. В Ташкент послали телеграмму и доставили самолетом хирурга Войно-Ясенецкого, который спас Горбунова. Святителя стали уговаривать перебраться в Сталинабад, где уже работал его старший сын. Он почти согласился: город красивый, больница хорошо отстроена, только попросил построить в городе православную церковь. И долго убеждал, что это не сложно… А услышав решительный отказ, переезжать не захотел.

В Тамбове первое время он очень страдал оттого, что чувствовал себя отчужденно, но еще тяжелее ему было видеть, насколько люди отошли от Бога.

«О, как тяжело мне ходить по улицам Тамбова, видя и чувствуя, что чужд я и не нужен огромному большинству народа. Не нужны им мои призывы на путь Христов, мое служение, не знают они тоски моей об ожесточении их сердец… Если ищут меня, то только как врача, от которого ждут исцеления своих телесных недугов, а о недугах душевных со мной не говорят, о помощи духовной не просят, в ней не нуждаются…» – сокрушался уже немолодой архиепископ.

В докладной МГБ [4] 2 октября 1947 года приведены слова из его проповеди в соборе Тамбова: «Никто не идет ко мне за помощью и советом о религии, о вере, о Боге. Мы возненавидимы всеми людьми и терпим-страдаем за веру Христову». Многие верующие слушали его и плакали.

Постепенно владыка Лука обратил к себе сердца многих жителей Тамбова. При расставании с ними, отправляясь на служение в Крым, он сказал: «Вы знаете, как тяжело вам расставаться с детьми вашими… а подумайте, каково мне расставаться со всеми вами – вы же дети мои. Это тяжело, это чрезвычайно тяжело…

Я уеду от вас, увозя много вещей, с тяжелым багажом, но самый ценный мой багаж – это ваши сердца, которые я увезу с собой. Я буду всегда с ними, я буду их ласкать. Вот какую радость послал мне Господь. Но вместе с тем и печаль, ибо тяжко, тяжко порывать узы любви. Но что же делать, так устроил Господь, такова воля Божия… Я имел только словесное попечение о душах ваших, я старался явить пример следования Христу. Если видели добрый пример, то подражайте ему, как велит святой апостол. Тогда благословит вас всех Христос, тогда любовь Его и благословение будут со всеми вовеки…»

«Нужды бедных предварял в различных местах отечества своего…»

Всегда и везде святитель искал нуждающихся, чтобы помочь им. В Тамбове он дал денег на постройку дома вдове с пятью детьми.

Из своей Сталинской премии – 200 тысяч – 130 тысяч пожертвовал на сирот, обездоленных войной, остальное раздал бедным, хотя сам жил очень скромно.

Его племянница Вера Владимировна Прозоровская вспоминала, что не было в Крыму у него денег даже на марку, чтобы наклеить на конверт и послать письмо. Другую племянницу, нашедшую приют в его доме, Нину Павловну Сидоркину, он всегда просил подлатать ему рясу со словами: «Латай, латай, бедных еще много».

Его внучатый племянник Николай Николаевич Сидоркин рассказывал, как в детстве они с братом Юрой по поручению дедушки регулярно отправляли посылки и переводы по 100 рублей в разные концы страны. Будущий святитель устраивал обеды, самые скромные, для нищих и старых, двадцать человек постоянно садились за стол, и владыка Лука всегда спрашивал, всех ли накормили.

Поэтому сыновья святителя, ставшие профессорами медицины, считали своим долгом материально помогать отцу, несмотря на его архиерейское жалованье.

«Радуйся, чина церковного строгий блюстителю… церковного благочестия насадителю…»

К исправлению православного богослужения архиепископ Лука всегда относился очень строго, несмотря на то что за годы советской власти многие люди позабыли уставы и молитвы. Он считал, что в этом вопросе не может быть компромисса. Но при всей строгости владыка сохранял смирение и умел признавать свои ошибки.

В Тамбове произошла такая история. Прихожанин, кассир Иван Фомин, читал на клиросе Часы, постоянно путая и небрежно произнося слова. Владыка неоднократно поправлял его и после службы еще раз объяснял, как надо читать правильно. Взволнованно размахивая книгой, он случайно задел Фомина. Прихожанин сказал, что архиерей его ударил, и отказался посещать храм. «Надев крест и панагию, глава Тамбовской епархии через весь город отправляется к обиженному прихожанину просить прощения», – писал Марк Поповский, которому эту историю рассказали очевидцы из Тамбова. Кассир не принял владыку, и тот ходил к нему несколько раз. Только перед отъездом «простил».

Смирению святитель Лука не только учил прихожан, но прежде всего исповедовал сам своей жизнью. Так, после областного съезда медицинских работников в Тамбове, на котором полуторачасовой доклад владыки Луки был принят с восторгом, коллеги пригласили его в театр. Он согласился и в облачении сидел в партере, благосклонно слушая актеров. После этого две студентки-медички заявили своему пастырю, что он «не должен был в духовном облачении появляться в театре. Такое его поведение разочаровывает верующих. Нельзя клеймить на проповедях чужие соблазны и соблазняться самому». На следующий день в праздник Святой Троицы владыка Лука перед переполненным храмом произнес обличающую себя речь и сказал, что он недостоин вести праздничную службу: «Вот я стою перед вами без панагии и прошу у вас прощения… верните мне ваши сердца». Народ в благочестивом порыве повалился на колени, умоляя его служить. Только после этого он ушел в алтарь, облачился и провел праздничную службу. Об этом долго помнили в городе.

Он был строг к себе и к своей пастве. А вот с людьми неверующими никогда не спорил, не впадал в гнев, был мягок и доброжелателен. Когда вскоре после принятия сана ташкентская студентка-практикантка Капа Дренова говорила ему, что он «кокетничает рясой», он только молча улыбался. «Зная многих нас как безнадежных безбожников, он никогда нам ничего не проповедовал, не агитировал, не стремился наставить на путь истинный», – писал его коллега Л.В. Ошанин. Однажды в 1926 году, встретив Ошанина с женой и дочерью, запросто пожал всем руки и, улыбаясь, сказал: «Здравствуйте, здравствуйте. Целое безбожное семейство по улице идет, и как только земля терпит».

Он считал неверующих слепцами, убогими и испытывал к ним только сострадание. Коллегам запомнилось его сравнение большевиков с дальтониками, неспособными различать цвета.

«Неустанно возвещая слово истины во всех храмах земли нашей Таврической…»

Назначенный владыкой в Симферополь, архиепископ Лука приложил все свои силы, чтобы навести порядок в Крымской епархии, а ее состояние в ту пору было ужасно. «По воскресеньям и даже праздничным дням, – писал он, – храмы и молитвенные дома почти пустуют. Народ отвык от богослужений, и кое-как лишь сохраняется обрядоверие. О венчании браков, об отпевании умерших народ почти забыл. Очень много некрещеных детей. Причина отчуждения людей от Церкви… лежит в том, что верующие лишены возможности посещать богослужения, ибо в воскресные дни и даже в Великие Праздники в часы богослужений их принуждают исполнять колхозные работы или отвлекают от церкви приказом привести скот для ветеринарного осмотра, устройством так называемых “воскресников”».

Он неустанно проповедовал, служил строго по уставу, несмотря на то что силы его уже были не те, что в молодости. Внучатый племянник Николай Николаевич Сидоркин рассказывал: «На первом совещании благочинных он передал всем приходам, что не принимает никаких приношений, просил не устраивать ему пышных встреч, потребовал строгого соблюдения канонических правил, а в случае нарушения грозился применить взыскания: перемещение, увольнение за штат, понижение в сане и даже снятие сана. Не откладывая, он занялся улучшением служения в Крымской епархии, объезжая приходы, выступая в восьми городах и селах с большими, полуторачасовыми беседами об истории и происхождении сектантства, хлопоча о снабжении просветительской и богословской литературой, проповедуя в Симферопольском соборе на догматические темы… По правде сказать, по-настоящему духовных людей в Церкви в то время было мало, многие были малодостойны своего служения – кто пьяница, кто старался набрать денег побольше, потому что жизнь была у них трудная, много налогов, поборов. 

Владыка был очень недоволен такими пастырями, запрещал нередко служение, переводил в другие приходы, там возникали свои клики, неприятности церковные преследовали его. Дедушка должен был во всем разбираться, когда кто-то кого-то выживал из священников, а он вел прием и разбирал все эти ситуации. Я сначала не видел этого, потому что он принимал в маленькой своей комнате, где все было очень скромно, бедно – только кровать и тумбочка с умывальником. А на выездах я его сопровождал, мелкие церкви деревенские еще были не закрыты, под Симферополем были еще тогда такие, их потом закрыли. Большие соборы – в Керчи, в Ялте – слава Богу, не тронули, и его там всегда принимали хорошо, с большим почтением, но потом начинались разборы церковных дел, и часто это было неприятно и тяжело для него. К обязанностям своим относился он неукоснительно и ревностно, служил каждую субботу и воскресенье, не говоря уже о праздниках. И регулярно совершал поездки по епархии. Время было послевоенное, по Крыму с его разбитыми дорогами добраться до дальних деревень было нелегко, но владыка хотел, чтобы архиерея видели не только в Симферополе. На стене у него висела карта Крыма и крестами были отмечены приходы, сначала их было много. Но самым большим горем этого пожилого больного человека было уменьшение числа этих крестов».

Вскоре в Крыму люди вновь пошли к нему за советом и помощью, с вопросами, как жить дальше, к чему стремиться, где найти путь к Богу.

Вот рассказ раненого врача, обратившегося к нему в Симферополе за помощью. Владыка внимательно выслушал его исповедь, вникая во все жизненные обстоятельства, а потом сказал: «Истинный путь к Богу пролегает только через Христа. Я думаю, сколько людей, столько и путей к Богу. У каждого свой путь. В наше время он намного труднее… Ведь мы живем в стране, где “Бог” пишется с маленькой буквы, а КГБ – с большой. Современному человеку пройти по водам невозможно. Уж если апостол Петр тонул в море, то мы все в этом житейском море барахтаемся, как котята. Не стремитесь совершать великие подвиги и дела. Не всякий на это способен. От неудач возникает разочарование и апатия. Прежде всего будьте добросовестны в малом, и Бог, видя ваше старание в малом, подведет вас и к большому делу».

Он посоветовал врачу уехать в деревню, подарил Библию и не забыл осмотреть больную ногу, дав несколько ценных советов по лечению. Встреча с владыкой изменила жизнь этого неверующего человека, он стал на путь христианства.

Святителю Луке была чужда религиозная нетерпимость, он говорил: «Относитесь бережно ко всякой чужой вере, никогда не уничижайте, не оскорбляйте». Вместе с руководителем Крымской археологической службы профессором Шульцем он пытался защитить армянскую церковь XIV века, расположенную на дороге из Симферополя в Старый Крым. Спасти храм не удалось, профессор получил взыскание и едва не лишился партбилета. В личном же деле владыки Луки, которое продолжало исправно пополняться в МГБ, добавилось еще несколько листов.

Но вот пришло хрущевское время гонений на веру. Церкви закрывали, разоряли, все ценности из них свозили в другие, сохранившиеся церкви и в канцелярию епархии – иконы, богослужебные книги, предметы церковной утвари.

Н.Н. Сидоркин вспоминал: «Бывало, дедушка говорил: “Опять всю ночь не спал из-за неприятностей с уполномоченным”. А здоровье его все слабело. Около 1956 года наступила полная слепота. И все же владыка продолжал исправлять службу». Это еще одно из чудес его жизни. Протоиерей Евгений Воршевский, сослуживший ему, вспоминал: «Кто не знал о слепоте владыки, тот не мог бы и подумать, что совершающий Божественную литургию архипастырь слеп на оба глаза. Архиепископ Лука касался осторожно рукой дискоса, благословлял Святые Дары… не задевая их ни рукой, ни облачением… Все тайные молитвы владыка читал на память… Мы смотрели на все это как на проявление Божиего водительства, умудряющего и слепцы». Сам он принял слепоту свою смиренно, как еще один крест: «Господь Бог сам позаботился… и мое тяжелое положение облегчил… Я принял Божию волю быть мне слепым до смерти, и принял спокойно, даже с благодарностью Богу». Святитель учился передвигаться ощупью, ощупью подписывать епархиальные бумаги и писал по этому поводу патриарху: «Для моей ахиерейской деятельности слепота не представляет полного препятствия, и думаю, буду служить до смерти».

Так и случилось. В последние годы, по воспоминаниям внучатых племянников, служить ему было очень тяжело физически, почти невыносимо: «Дома рубашку снимаем – хоть выжми, под снятыми бинтами на ногах – глубокие рубцы, черные голени с блеском. Только вера в Господа давала силы выстоять».

«Сладостью писаний твоих насыщая вся алчущие и жаждущие правды…»

В конце службы владыка всегда произносил чудесную, полную глубоких мыслей и горячих чувств проповедь. Ему был дан Господом дар благовествования слова Божия. Прихожане и те, кто специально приезжал послушать его, уходили после службы глубоко потрясенные, многие со слезами.

Властям это не нравилось. Совет по делам Русской Православной Церкви в докладной в Совет Министров в 1949 году архиепископа Луку охарактеризовал так: «Реакционер и большой фанатик, стремящийся к разжиганию религиозности». В марте 1949 года патриарх Алексий I провел с ним беседу и сделал замечания по поводу проповедей. В ответ на это архиерей сказал: «Я считаю своим долгом как можно чаще проповедовать слово Божие, потому что вижу, как оно действует на людей. Уже собор всех не вмещает, кто хочет послушать меня. Сколько подростков окружает меня! Сколько комсомольцев и комсомолок причащается! Сколько интеллигенции приходит послушать меня! Я объясняю Евангелие и апостольские послания. В них есть немало того, что неприятно неверующим, но я ничего не пропускаю из слова Божия и считаю, что я должен говорить не только приятное, но и неприятное, чтобы заставить людей задуматься над тем, куда они идут. Конечно, я характеризую материализм с надлежащей стороны, как это ни горько слушать атеистам». Однако по настоянию патриарха он согласился ограничиться Святым Писанием и проповедовать только по воскресеньям и большим праздникам.

И все же органы решили, что его «в благоприятный момент при наличии надлежащего повода необходимо подвергнуть изоляции». Это не удалось. Ежедневными проповедями владыка по-прежнему собирал большое количество прихожан. Так, в воскресенье, 23 сентября 1951 года в Алуштинскую церковь пришли сто пятьдесят человек помолиться и услышать его проповедь на Воздвижение Креста Господня. Он снова один стоял за слово Божие против безбожной власти в одичавшей, разоренной в духовном смысле стране.

7 июля 1954 года было подготовлено постановление ЦК КПСС «О крупных недостатках в научно-атеистической пропаганде и мерах ее улучшения». Началась крупномасштабная атеистическая пропаганда, в результате которой двери храмов были закрыты. А полуслепой архиепископ продолжал служить в заполненном до отказа кафедральном соборе и проповедовать: «Не бойся, малое стадо! Малое стадо Христово непобедимо, оно ничего не боится, потому что всегда хранит великие слова: Созижду Церковь Мою и врата ада не одолеют ее…» Эта проповедь была мгновенно размножена и дошла до каждого верующего Крыма. Так архиепископ Лука отреагировал на антирелигиозную пропаганду, а при встрече с уполномоченным сказал: «Мне многие говорят, что после пропаганды посещаемость церквей увеличилась».

В 1956 году после сообщения о закрытии Киево-Печерской Лавры владыка в своей проповеди сказал: «Трудно нам нынешним христианам стоять и держаться против буйных ветров безбожия. Но мы устоим».



Свидетельство о смерти архиепископа Луки

Даже после смерти святителя Луки его слова иногда оказывали влияние на всю жизнь человека, подвигая сделать жизненный выбор, они поражали даже неверующих людей. Вот что рассказал в своих воспоминаниях его внучатый племянник Юрий Николаевич Сидоркин: 

«В 1963 году я служил в армии и уже дослужился до ефрейтора. Как-то раз во время занятий хозяйственными работами на узле связи во время перекура разговорился я со старшиной одного из взводов нашей роты Семеном Хивренко. Вдруг он и говорит: “А ты знал архиепископа Луку, который жил в Симферополе?” И он мне рассказал, что Лука был профессором медицины и что когда его спрашивали, как же он – ученый и верит в Бога, “которого никто не видит”, то Лука отвечал: “А вы свою мать любите?”– “Ну да, конечно. А при чем тут Бог и мать?” – “А при том, – продолжал Лука, – что я не раз во время операции вскрывал и сердце, и мозг, – и нигде любви не видел”. 

Этот рассказ Семена Хивренко затронул во мне чувства ни с чем не сравнимые. Я, конечно, прекрасно знал этот дедушкин пример, это удивительное сравнение. Он много раз при мне повторял этот образ, иногда немного по-разному. Я сам использовал в жизни не раз эти его слова, но тут было другое. Я был поражен, как этот образ глубоко воспринял Семен – простой сверхсрочник, старшина, как мне казалось, простой и бесхитростный малый. Вот сила Слова, сила Веры! Дедушки уже несколько лет нет на свете, но он как бы испускает особое духовное сияние, реально действующее на людей. В тот момент меня переполнило чувство просветленной радости. Однако я ничего не сказал Семену, что это мой дедушка и что прожил я с ним большую часть своей жизни. Почему? Наверное, не хотелось нарушать таинство моего открытия и силу воздействия дедушкиного слова. Хотя была тут и другая сторона. Все же Хивренко был старшиной взвода нашей роты, и мое “признание” могло выглядеть как желание иметь через старшину какие-то поблажки по службе. Мне показалось, что я могу его поставить в несколько неловкое положение. И все же, несмотря на этот случай, я через несколько лет после окончания службы был поражен, узнав, что Семен Хивренко стал дьяконом, а потом священником. Встретил однажды уже отца Семена. Обнялись и расцеловались как старые армейские товарищи. Вот теперь я уже не таился и рассказал, вспомнив тот давний разговор, что не чужой мне был Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий.



Похороны архиепископа Луки, 1961 г.

С грустью думаю о слишком ранней кончине отца Семена. Как много он сделал и как много мог бы еще сделать! Хочется еще рассказать об отце Семене. Для меня все, что с ним связано, – пример подлинно чудесного духовного воздействия архиепископа Луки. Так вот, случай, что называется. Отец Семен еще не был отцом Семеном, а был доблестным старшиной комендантской роты штаба корпуса (я уже в то время не служил). И приходит в штаб генерал Язов, да-да тот самый – ГКЧП и прочее в будущем. Сообщают ему как-то, что есть, мол, старшина в комендантской роте и – о ужас! – видели его в церкви. Вызывает Язов Хивренко и держит речь: “Я, старшина, закончил два института и говорю тебе: Бога нет! Так что кончай это”. А старшина ему в ответ: “А у вас есть мать, товарищ генерал? Верит она в Бога?” Осерчал генерал, дал распоряжение проревизовать склады, за которые отвечал Хивренко, найти недостачу и старшину посадить. Встречает через какое-то время Язов старшину, удивился: “Как, ты еще не сидишь?” Не смогли отыскать ревизоры недостачи у старшины. А судьба распорядилась сидеть не старшине, а самому генералу Язову за ГКЧП. И был уже тогда старшина отцом Семеном. Видно, запал он в память генералу и даже в семье генеральской его знали. Получает отец Семен письмо от жены Язова. Слезно просит она молиться за несчастного генерала. Вот такая история».

Похороны архиепископа Луки

Когда владыки Луки не стало, многие тайные и явные его почитатели хлынули в Симферополь, чтобы отдать последний долг великому подвижнику и целителю. Его секретарь Евгения Павловна Лейкфельд рассказывала: «Улицу заполнили женщины в белых платочках. Медленно, шаг за шагом шли они впереди машины с телом владыки… Три ряда протянутых рук как будто вели эту машину. И до самого кладбища посыпали путь розами, и неустанно звучало над толпой белых платочков: “Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас”. Что бы ни говорили этой толпе, как ни пытались заставить ее замолчать, ответ был один: “Мы хороним нашего архиепископа”».

Часть 1 (текущая часть)
Часть 2
Часть 3