Мемуары (биография) святителя Луки
1889–1896 г.
«С детства у меня была страсть к рисованию, и одновременно с гимназией я окончил Киевскую художественную школу, в которой проявил немалые художественные способности. Я даже участвовал в одной из передвижных выставок небольшой картинкой, изображавшей старика-нищего, стоящего с протянутой рукой. Влечение к живописи у меня было настолько сильным, что по окончании гимназии решил поступать в Петербургскую Академию Художеств.»
1898–1904 г.
«Я все-таки поступил... на медицинский факультет Киевского университета... Изучал кости, рисовал и дома лепил из глины, а своей препаровкой трупов сразу обратил на себя внимание всех товарищей и профессора анатомии. Уже на втором курсе мои товарищи единогласно решили, что я буду профессором анатомии, и их пророчество сбылось. На третьем курсе я страстно увлекся изучением операций на трупах. Произошла интересная эволюция моих способностей: умение весьма тонко рисовать, и моя любовь к форме перешли в любовь к анатомии и тонкую художественную работу при анатомической препаровке... Государственные экзамены я сдавал блестяще, на одни пятерки...»
1904 г.
«...Началом моей медицинской работы была военно-полевая хирургия в госпитале Киевского Красного Креста возле города Читы... Я сразу же развил большую хирургическую работу, оперируя раненых, и, не имея специальной подготовки по хирургии, стал сразу делать крупные ответственные операции на костях, коленях, на черепе. Результаты работа были вполне хорошими, несчастий не бывало. В Чите я женился на сестре милосердия, работавшей прежде в Киевском военном госпитале, где ее называли святой сестрой. Она покорила меня не столько своей красотой, сколько исключительной добротой и кротостью характера.»
1905 г.
«Мы уехали из Читы до окончания войны, и я поступил врачом в Ардатовское земство Симбирской губернии. Там мне пришлось заведовать городской больницей. Надо отметить, что в ардатовской больнице я сразу столкнулся с большими трудностями и опасностями применения общего наркоза при плохих помощниках, и уже там у меня возникла мысль о о необходимости, по возможности, избегать наркоза и как можно шире заменять его местной анестезией.»
1905–1908 г.
«Я решил перейти на работу в маленькую больницу и нашел такую в селе Верхний Любаж Фатежского уезда Курской губернии.... Я стал широко оперировать и скоро приобрел такою славу, что ко мне приходили больные со всех сторон... Вспоминаю курьезный случай, когда молодой нищий, слепой с раннего детства, прозрел после операции. Месяца через два он собрал множество слепых со всей округи, и все они длинной вереницей пришли ко мне, ведя друг друга за палки и чая исцеления. Чрезмерная слава сделала мое положение в Любаже невыносимым. Мне приходилось принимать амбулаторных больных, приезжавших во множестве, и оперировать в больнице с девяти часов утра до вечера, разъезжать по довольно большому участку и по ночам исследовать под микроскопом вырезанное при операции, делать рисунки для своих статей, и скоро не стало хватать для огромной работы и моих молодых сил. В 1907 году в Любаже родился мой первенец — Миша. А в следующем, 1908 году родилась моя дочь Елена.»
1909–1010 гг.
«...Я должен был уехать в село Романовку Балашовского уезда Саратовской губернии работать в больнице на 25 коек, годе развил большую хирургическую работу и напечатал отчет по ней отдельной книжкой... Незадолго до нашего отъезда из Романовки родился мой сын Алеша...»
1010–1017 гг.
«В 1916 году, живя в Переславле, я защитил в Москве докторскую диссертацию о регионарной анестезии. У земского врача, каким я был тринадцать лет, воскресные и праздничные дни самые занятые и обремененные огромной работой. Поэтому я не имел возможности ни в Любаже, ни в Романовке, ни в Переславле-Залесском бывать на богослужениях в церкви и многие годы не говел. Однако последние мои годы в Переславле я с большим трудом нашел возможность бывать в соборе, где у меня было свое постоянное место, и это возбудило большую радость среди верующих Переславля. ...В конце моего пребывания в Переславле пришло мне на мысль изложить свой опыт в особой книге — "Очерки гнойной хирургии". Я составил план этой книги и написал предисловие к ней. И тогда, к моему удивлению, у меня появилась крайне странная неотвязная мысль: "Когда эта книга будет написана, на ней будет стоять имя епископа". В Переславле-Залесском мы прошили шесть с половиной лет. Там родился мой младший сын Валентин.»
1917–023 гг.
«В Ташкенте у нас была отличная квартира главврача при больнице, пять комнат, в которых, однако, мне приходилось мыть полы из-за неизбежного при революции расстройства жизни. В 1919 году в городе происходила междоусобная война... Через весь город над самой больницей летели с обеих сторон во множестве пушечные снаряды, и под ними мне приходилось ходить в больницу.» «Аня умерла 38 лет, в конце октября 1919 года, и я остался с четырьмя детьми, из которых старшему было двенадцать, а младшему — шесть лет. Я едва дождался семи часов утра и пошел в Софье Сергеевне, жившей в хирургическом отделении... Я только спросил ее, верует ли она в Бога и хочет ли исполнить Божие повеление заменить моим детям их умершую мать. Софья Сергеевна с радостью согласилась.» «Я скоро узнал, что в Ташкенте существует церковное братство, и пошел на одно из заседаний его. По одному из обсуждающийся вопросов я выступил с довольно большой речью... Я часто бывал на собраниях и нередко поводил серьезные беседы. Я неожиданно столкнулся в дверях с владыкой Иннокентием... Преосвященный говорил, что моя речь произвела большое впечатление и неожиданно остановившись, сказал мне: «Доктор, вам надо быть священником!» ... слова Преосвященного Иннокентия я принял как Божий призыв устами архиерея и, ни минуты не размышляя, ответил: «Хорошо, Владыко! Буду священником, если это угодно Богу!.. В праздник Сретения Господня 1921 года, я был рукоположен во иерея епископом Иннокентием. Мне пришлось совмещать свое священническое служение с чтением лекций на медицинском факультете... Лекции я читал в рясе с крестом на груди...» «...Преосвященный Андрей одобрил избрание меня кандидатом на посвящение во епископа собором ташкентского духовенства и тайно постриг меня в монашество в моей спальне... Архиереем я ста 18/31 мая 1923 года. ...В 11 часов вечера — стук в наружную дверь, обыск и первый мой арест. Так положено было начало одиннадцати годам моих тюрем и ссылок.»
1923–1926 гг.
«В Енисейске мы получили хорошую квартиру в доме зажиточного человека.... И все мы по воскресным дням совершали всенощную и Литургию в своей квартире... незадолго до Благовещения я был послан в назначенное мне место ссылки — деревню Хая на реке Чуне, притоке Ангары. В Хае мы прожили месяца два, и был получен приказ отправить меня снова в Енисейск... В Енисейской тюрьме меня держали недолго и отправили дальше, вниз по Енисею... в Туруханский край... В Туруханске, когда я выходил из баржи, толпа народа, ожидавшая меня, вдруг опустилась на колени, прося благословения. Меня сразу же поместили в квартиру врача больницы и предложили вести врачебную работу. В Туруханске был закрытый мужской монастырь, в котором, однако, старик-священник совершал все богослужения. Туруханские крестьяне были мне глубоко благодарны и привозили меня в монастырь и домой на устланных коврами санях... Конечно, я не отказывал никому в благословении... За это и за церковные проповеди мне пришлось дорого поплатиться... Я только спросил спокойно: куда же именно высылают меня? И получил раздраженный ответ: «На Ледовитый океан». «Это был совсем небольшой станок, состоявший из трех изб и, еще двух больших, как мне показалось, груд навоза и соломы, которые в действительности были жилищами двух небольших семей. Мы вошли в главную избу и вскоре сюда же вошли вереницей очень немногочисленные жители Плахино. И вот в самой далекой моей ссылке, за двести тридцать верст дальше Полярного круга в станке Плахино, мне пришлось крестить двух малых детей в совершенно необычной обстановке. Обратный путь в Туруханск был не слишком трудным... Это мое второе пребывание в Туруханске длилось восемь месяцев.»
1926–1930 гг.
«...Я наконец вернулся в Ташкент. Это было в конце января 1926 года. В Ташкенте я остановился в квартире, в которой жила Софья Сергеевна Велецкая с моими детьми, которых она питала и воспитывала, обучала в школах во время моей ссылки. ... Митрополит Новгородский Арсений, живший тогда в Ташкенте на положении ссыльного и бывший в большой дружбе со мной и моими детьми, настойчиво советовал мне никуда не ехать, а подать прошение об увольнении на покой... Я последовал его совету и был уволен на покой в 1927 году. Это было началом греховного пути и Божьих наказаний за него. Занимаясь только приемом больных у себя на дому, я, конечно, не переставал молиться в Сергиевском храме на всех богослужениях, вместе с митрополитом Арсением стоя в алтаре.»
1930–1934 гг.
«23 апреля 1930 года я был вторично арестован. На допросах я скоро убедился, что от меня хотят добиться отречения от священного сана. Тогда я объявил голодовку протеста... Я голодал семь дней... Врачи исследовали мое сердце и шепнули главному чекисту, что дело плохо. Дня два-три я получал обильные передачи от своих детей, а потом отказался от них и возобновил голодовку. Она продолжалась две недели, и я дошел до такого состояния, что едва мог ходить по больничному коридору, держась за стены. ...Мне объявили, что я должен ехать в город Котлас не по этапу, а свободно; но и на этот раз я был обманут. Приблизительно через неделю я был отправлен по этапу и ехал в арестантском вагоне до Самары... Пересадка в Москве в другой арестантский вагон и путь дальнейший до города Котласа. По приезде в Котлас нас поместили за три версты от него, на песчаный берег Северной Двины, в лагерь, получивший название "Макариха" ... Очень недолго пришлось мне оперировать в котласской больнице, и скоро мне объявили, что я должен ехать на пароходе в город Архангельск... Не только врачи больницы, но, к удивлению моему, даже епископ Архангельский, встретили меня довольно недружелюбно. Только в конце 1933 года я был освобожден и уехал в Москву.»
1934–1937 гг.
«Я... в Министерстве здравоохранения получил должность консультанта при андижанской больнице. Там я тоже почувствовал, что благодать Божия оставила меня. Мои операции бывали неудачны. Я выступал в неподходящей для епископа роли лектора о злокачественных образованиях и скоро был тяжело наказан Богом. Я заболел тропической лихорадкой паппатачи, которая осложнилась отслойкой сетчатки левого глаза. Уехав в Ташкент, я получил заведование маленьким отделением по гнойной хирургии на двадцать пять коек при городской клинической больнице. ...Еще два года продолжал работу в гнойно-хирургическом отделении, работу, которая нередко была связана с необходимостью производить исследования на трупах. И не раз мне приходила мысль о недопустимости такой работы для епископа. Более двух лет еще я продолжал эту работу и не мог оторваться от нее, потому что она давала мне одно за другим очень важные научные открытия, и собранные в гнойном отделении наблюдения составили впоследствии важнейшую основу для написания моей книги "очерки гнойной хирургии". В своих покаянных молитвах я усердно просил Бога прощения за это двухлетнее продолжение работы по хирургии, но однажды моя молитва была остановлена голосом из неземного мира: "В этом не кайся!" И я понял, что "Очерки гнойной хирургии" были угодны Богу...»
1937–1940 гг.
«...В 1937 году начался страшный для Святой Церкви период — период власти Ежова как начальника Московского ГПУ. Начались массовые аресты духовенства и всех, кого подозревали во вражде к советской власти. Конечно, был арестован и я. Ежовский режим был поистине страшен. На допросах арестованных применялись даже пытки. Был изобретен так называемый допрос конвейером, который дважды пришлось испытать и мне. Этот страшный конвейер продолжался непрерывно день и ночь. Допрашивавшие чекисты сменяли друг друга, а допрашиваемому не давали спать ни днем, ни ночью. ...К сожалению, я забыл многое пережитое в областной тюрьме. Помню только, что меня привозили на новые допросы в ГПУ и усиленно добивались признания в каком-то шпионаже. Позже я узнал, что результаты моего первого допроса о шпионаже, сообщенные в московского ГПУ, были там признаны непригодными и приказано было произвести новое следствие. Видимо, этим объясняется мое долгое заключение в областной тюрьме и второй допрос конвейером.»
1940–1941 гг.
«Хотя и это второе следствие осталось безрезультатным, меня все-таки послали в третью ссылку в Сибирь на три года. В Красноярске нас недолго продержали в какой-то пересылочной тюрьме на окраине города и оттуда повезли в село Большая Мурта, около ста тридцати верст от Красноярска. Там я первое время бедствовал без постоянной квартиры, но довольно скоро дали мне комнату при районной больнице и предоставили работу в ней вместе с тамошним врачом и его женой, тоже врачом... Довольно скоро я окреп и развил большую хирургическую работу в муртинской больнице.»
1941–1944 г.
«Наступило лето 1941 года, когда гитлеровские полчища, покончив с западными странами, вторглись в пределы СССР. В конце июля прилетел на самолете в Большую Мурту главный хирург Красноярского края и просил меня лететь вместе с ним в Красноярск, где я был назначен главным хирургом эвакогоспиталя 15-15. Раненые офицеры и солдаты очень любили меня. Когда я обходил палаты по утрам, меня радостно приветствовали раненые. Некоторые из них, безуспешно оперированные в других госпиталях по поводу ранения в больших суставах, излеченные мною, неизменно салютовали мне высоко поднятыми прямыми ногами. В Красноярске я совмещал лечение раненых с архиерейским служением в Красноярской епархии и во все воскресные и праздничные дни ходил далеко за город в маленькую кладбищенскую церковь, так как другой церкви в Красноярске не было.»
1944–1946 г.
«По окончании моей ссылки в 1943 году я возвратился в Москву, и был назначен в Тамбов, в области которого до революции было сто десять церквей, а я застал только две: в Тамбове и Мичуринске. Имея много свободного времени, я и в Тамбове около двух лет совмещал церковное служение с работой в госпиталях для раненых. В 1946 году я получил Сталинскую премию Первой степени за мои «Очерки гнойной хирургии» и «Поздние резекции при инфицированных ранениях больших суставов».
1946–1961 г.
«В мае 1946 года я был переведен на должность архиепископа Симферопольского и Крымского. Студенческая молодежь отправилась встречать меня на вокзал с цветами, но встреча не удалась, так как я прилетел на самолете. Это было 26 мая 1946 года.»
На этом воспоминания обрываются. Они были продиктованы секретарю Е. П. Лейкфельд полностью ослепшим архиепископом лукой в 1958 году в Симферополе. Архиепископ Лука умер 11 июня 1961 года и похоронен в Симферополе, где занимал кафедру в течение пятнадцати лет.